Они стояли в степи, на краю аэродрома, два существа из железа и тоски, привезенные сюда для немой работы. Земля здесь была утоптана до состояния каменной скорби, и ветер, одинокий и непрерывный, носил в себе пыль былых перемещений — ту самую, что поднимали когда-то гусеницы танков, уходивших на запад, и колеса грузовиков, везших назад израненную, молчаливую надежду. Их было двое, и они были разными, как разная бывает нужда в человеческой жизни: одна — тяжелая и долгая, как труд землекопа; другая — короткая и страшная, как долг солдата.
Первый звался МАЗ-537. Он родился не на конвейере, а из тяжелой, почти отчаянной думы инженеров, что думали не о скорости, не о красоте, а о выносливости терпения, о силе, способной победить саму землю, когда та отказывается быть опорой. Он был подобен не животному, а целому хозяйству, целому колхозу, перевозимому с места на место, со всеми его амбарами, скотом и немой крестьянской судьбой.
Сердце его было устроено из двенадцати камер-пещер, где жила особая, дизельная тоска. Это был двигатель Д12А-525, V-образный, как распростертые для объятия руки, но руки, что должны были обнять не живое тело, а многопудовую тяжесть безысходности. Объем его составлял без малого тридцать восемь с половиной литров — целое ведро пустоты, которое нужно было заполнять соляровым туманом каждое мгновение. Он не горел, а тлел долгим, экономным огнем, выдавливая из этого тумана пятьсот двадцать пять лошадиных сил. Но силы эти не скакали, не ржали от нетерпения. Они стояли на месте, как стоит в поле трактор, упершись лемехом в глухую, спящую целину, и движет ее с места не рывком, а усилием всей своей тупой, непобедимой массы, превозмогая сопротивление мироздания.
Масса же МАЗа была двадцать одна тонна — столько же, сколько весит небольшой дом, но дом этот мог двигаться. Длиною он был в десять метров скорбного пути, от начала и до конца своего назначения. И мог он идти без пищи, без новой порции солярового тумана, шестьсот верст по шоссе, а по бездорожью — меньше, но все равно больше, чем хватает человеческого терпения. Тащил он за собой на буксире стыда и беспомощности целый танк Т-62, утонувший в болотной тоске, или же пятидесятитонное бремя, как будто это была не сталь, не бетон, а собрание всех несчастий, случившихся на стройке века, все слезы и пот, превращенные в материю.
Он был рабочей лошадкой, но лошадкой, что может вынести на своей спине всю войну — все ракетные установки «Луна» и «Темп», все зенитные комплексы, грозившие небу, все внезапные мосты, переброшенные через реки отчаяния. Его рама, сварная, из толстостенных швеллеров, была не просто балкой, а хребтом государства, его стальным позвоночником. А его подвеска — не рессоры, а восемь пар смиренных, непоколебимых ног, готовых принять на себя удар любой кочки, любой воронки. Мороз ему был нипочем; система подогрева ПЖД-44Б, работавшая от того же дизеля, берегла его жизненные соки, и он заводился своим глухим, клокочущим стоном даже в самую мертвую стужу, под минус сорок, когда птицы замерзали на лету. И пар из его дыхания, из его выхлопных труб, был подобен последнему дыханию живого существа, которое не хочет умирать и борется за свое существование до конца.
Второй звался ЗИЛ-135. Он был иного сложения, рожденный из иной думы — думы не о силе, а о хитрости, о спасении. В нем жила не одна огромная душа, а две — две бензиновые, горячие и тревожные. Два сердца, два мотора ЗИЛ-375, V8, по сто восемьдесят сил в каждом, бились в его груди, разнесенные по бортам, как близнецы, разлученные при рождении. Каждое обслуживало свою половину его восьминогого тела: один — переднюю пару мостов, второй — заднюю. Суммарно — триста шестьдесят лошадиных сил, но не тихих и дымных, как у МАЗа, а звонких, голодных, алчущих быстрого кислорода и чистой дороги.
Он походил на гепарда, но не живого, а собранного из остатков авиационной тревоги и автомобильной спешки. Кабина его была короткой, вынесенной вперед, как у американского джипа, — не для красоты, а для уменьшения габарита, для удобства упаковки в самолет, для того, чтобы быть спрятанным. Масса его была семнадцать тонн тоски, но тоски быстрой, стремительной, испепеляющей себя самой. Его максимальная скорость — до 65 км/ч по шоссе — была не скоростью движения, а скоростью бегства.
Его назначение было не тащить, а убегать. Он должен был примчаться в пустое, ничейное место, выдохнуть из своего чрева, из платформы позади, ракету — будь то ПУР-16 или «Темп-С», — стоящую на страже всей страны, и тут же умчаться прочь, пока место это не обратилось в пепел ответного удара. Он жил не дизельной уверенностью, а бензиновой лихорадкой. Два его сердца сжигали в своей нутряной жажде столько высокооктанового горючего, что запаса его в баках хватало лишь на триста километров этого безумного, отчаянного бегства. Его трансмиссия была сложной, почти человеческой в своей двойственности: два двигателя, две коробки передач, объединенные в один организм.
Но в этом была его хитрость, его двойная жизнь: если одна его душа-мотор умирала от усталости, осколка или вражеской пули, вторая, задыхаясь и плача, теряя мощность, но не волю, уводила его тело с гиблого места, таща на себе убитого брата. Это была не просто схема, это была философия выживания, воплощенная в металле.
И долго стояли они так рядом, на этом краю, эти два разных существа, два воплощения одной и той же воли к жизни, выраженной по-разному. Один — МАЗ-537 — олицетворение упрямой, неподвижной силы, способной выдергать сорокатонный танк из объятий грязной, мокрой земли, вытащить его к солнцу, к жизни, к новой битве. Его лебедка, с тяговым усилием в пятнадцать тонн, была не механизмом, а проявлением милосердия на войне.
Другой — ЗИЛ-135 — воплощение скорости и хитрости, созданный для того, чтобы нести на себе не вес, а самую суть ядерного устрашения, саму возможность возмездия, быстрого, как удар змеи. Его рама, короче и легче, была рассчитана не на постоянное давление, а на резкие, динамичные нагрузки.
Люди, их обслуживавшие, механики и водители с потрескавшимися, промасленными руками, смотрели на них с тихой, неизбывной грустью. Они понимали сокровенную истину: сравнивать их — все равно что сравнивать избу, стоящую на земле всем своим весом, вросшую в нее, и ласточку, что мелькает в небе и исчезает, унося с собой весть о лете. Один был щитом, другим, широким и непробиваемым. Другой — мечом, острым и быстрым. Один тащил на себе тяжести мирного и военного времени — трубы для нефтянки, балки для БАМа, грузы для космодромов. Другой обеспечивал неуязвимость возмездия, он был тем, кто скрывался в лесах и на полях, невидимый, но всегда готовый сказать свое веское слово.
Но всему приходит срок. Всему наступает конец. Пришло и их время устареть, отойти в тень, в тишину музеев. ЗИЛ, с его двумя прожорливыми, бензиновыми душами, стал слишком сложен и дорог для нового, более расчетливого, более экономного века. Его аппетит в 100-120 литров на сто километров был уже не романтикой подвига, а статьей расходов. Его конструкция требовала слишком много внимания, слишком много любви от уставших, оцифрованных людей.
МАЗ, могучий и простой, как лом, как лопата, — слишком велик, слишком стар. Его конструкция, рожденная в конце пятидесятых, уже не отвечала новым требованиям к комфорту водителя, к экономичности, к новым, более сложным системам управления. Его дизель, надежный, как молот, был слишком шумным, слишком тяжелым для новых стандартов.
Их сменили другие машины, с едиными, более умными сердцами — дизелями новых семейств, с турбонаддувом, более мощными и менее прожорливыми. МАЗ-543, а затем и 7310, с их характерной, плоской кабиной над двигателем. ЗИЛ-135ЛМ, где два мотора заменили на один дизель, и Урал-5410. В них была улучшенная эргономика, современная, пока еще ламповая, а потом и транзисторная электроника, заботящаяся о хрупком, усталом теле человека-водителя. Но в них уже не было той первозданной, почти звериной сути, того голого назначения, того следа большой и страшной мечты.
Теперь они стоят в музеях, на пьедесталах, эти железные ветераны, эти исполины ушедшей эпохи. Их колеса с мощным, грубым протектором, некогда месившие грязь бездорожья и пыль ракетных позиций, замерли навечно. Краска на их бортах слегка облупилась, обнажив шрамы сварных швов и боевую ржавчину.
Но если прийти туда ночью, когда музей пуст, и прислушаться в тишине, пробивающейся сквозь городской гул, кажется, что можно услышать: из глубины МАЗа, из подкапотной тьмы, доносится ровный, тяжелый, как удар молота о наковальню, вздох его двенадцатицилиндровой тоски. А в ЗИЛе, если положить ладонь на его холодный капот, все еще чувствуется смутный трепет, отзвук двух его бензиновых сердец, готовых в любой миг, по старой памяти, рвануться в путь — туда, где кончается мир, где смолкают слова, и начинается один только долг. Долг силы и долг скорости. Два сердца одной страны, выкованные из железа, тоски и непобедимой воли.
Они остались в истории не просто машинами, не просто агрегатами из металла и резины. Они были символами целой эпохи, когда технику делали не на время, не на гарантийный срок, а на века, вкладывая в сталь и чугун частицу той самой народной души, что умеет и терпеть до конца, как МАЗ, и молниеносно отвечать ударом на удар, как ЗИЛ. Они были мыслью, обращенной в вещество. Тяжелой, как платоновская проза, и необходимой, как хлеб.