Скульптура Гаэтано Челлини «Человечество против зла» (1908), хранящаяся в Римской Национальной галерее современного искусства, — это не просто произведение искусства, а крик души. Раннее творение мастера из Равенны, под сильным влиянием Родена, впервые было представлено публике в виде гипсовой модели на Миланской выставке 1906 года. В окончательном варианте из мрамора скульптура появилась два года спустя. Автор не только дал название работе, но и сопроводил её двустишием: «Так я уничтожу зубами и ногтями вечную боль, которая жалит мое сердце».
Однако скульптура говорит гораздо громче слов. Это не рассказ, а прямое проявление аффекта. Тело, согнутое в позе эмбриона, напряжены все мышцы, каждая жила будто наполнена болью, словно кровью. Лица нет — оно отвернуто от мира и зрителя, что придаёт фигуре драматическую закрытость. Пальцы на переднем плане впиваются в податливую, но безликую материю, причиняя боль скорее своему носителю, нежели внешнему миру. Этот жест содержит в себе фундаментальную амбивалентность — порыв разрушить и удержаться, борьбу и покорность, которые сливаются в одно целое.
Что же означает эта «вечная боль, жалящая сердце»? Это не частная трагедия, а страдание как данность бытия, сама суть человеческой сложности. Уже античные мыслители, такие как Эпикур и Тит Лукреций, утверждали, что у человека есть anxia corda — тревожное сердце, которое не исцеляется внешними благами.
Современная психология, ориентированная на позитив и счастье как естественные состояния человека, порой становится формой избегания страдания. Она маркирует страдание как ненормальное и патологическое. Когда защитные механизмы дают сбой, наступает «темная ночь души» — погружение в глубину грусти и отчаяния, к истокам себя. Системы часто воспринимают это как отклонение, которого в идеале не должно быть. Мы ищем спасения в психологах, близких, работе — чтобы забыться или рационализировать страдание, придавая ему смысл «сделать нас сильнее».
Фрейд критиковал такую «американизированную» терапию, утверждая, что психическая норма — всего лишь форма адаптации, разновидность невроза. Он не обещал счастья, а лишь предлагал преобразование истерического страдания в человеческое несчастье.
Для Лакана тревожность — единственный аффект, который не лжёт. Это проявление Реального — пустоты, пропасти в самом ядре нашего бытия, которую мы пытаемся заполнить, но тщетно. Реальное есть «нечто, перед чем любые слова бессильны, объект тревоги par excellence».
Обращаясь к скульптуре, мы видим, что напряжение героя — не в страдании самом, а в невозможности его принять. Он замыкается в себе, отсекаясь от мира и Другого, ломает пальцы о неживое, тоскуя по жизни. Трогательные детали — завитки волос, выступающие позвонки, родимое пятно мрамора — подчёркивают хрупкую телесность. Скульптура показывает нам главный выбор — страдать ли так, чтобы страдание связывало нас с жизнью и Другим, или сделать его вечной, саморазрушительной борьбой с невидимым врагом.
Герой, завернувшись в кокон боли, лишает себя любви, которая пронизывает красоту его уязвимой природы, его тревожного сердца.