Нет, это не значит, что мне читать нечего... десяток «нужных» книг по комнатам разбросаны с закладками... Но так бывает, что настроение какое-то... ноябрьское. И хочется куда-то в шхеры — слушать зимнего моря прибой и крики чаек.
И залпом — за два вечера перечитала все романы (в ущерб сну, конечно), но довольна:
Вдруг подумала, что в юности я на этих книгах «росла» (спасибо подруге Джу, которая мне их все купила и подарила!), а потом как-то... долго не перечитывала. А интересно посмотреть уже не на переживания девочки-подростка, а взрослым и всеобъемлющим (что ли?) взглядом.
Главная героиня ведь очень юная... хоть и ровесница моих бабушек. Когда её депортируют из Вены — ей десять лет, когда заканчивается война — шестнадцать. Очень интересно, что автор выбрала старшую девочку, ибо она уже в том возрасте, когда не станешь чужую женщину называть мамой... и вообще ума и понимания того, что происходит — больше. И ужаса от непонимания языка, невозможности сказать, что рыба солёная, что хочется пить и... отнюдь не горячее молоко. И нет ни привычного шума трамваев за окном, ни колеса обозрения над громадой Праттера, ни мамы, ни папы... и даже сестрёнка живёт в другой семье.
И мы, в 21-ом веке, всё знаем, всё понимаем, а люди на протяжении всей саги иногда действительно равнодушно пожимают плечами и сообщают, что «не просто ж так он в лагере сидят». Впрочем, и сейчас подобных умников хватает всюду...
Более того — сама Штеффи иногда думает: — Может, в концентрационном лагере не так плохо. Это мы тут с Нелли (сестрёнкой) мучаемся, а мама, вон, петь там собралась...
Другое дело, что спеть у мамы так и не получилось, т.к. «все мероприятия отменены» — всё, что мы можем узнать из карточки, откуда кто-то (человек, скрытый за словом «цензура» ещё и вымарывает слова). И эти тридцать слов, которых ещё не всегда тридцать, становятся для девочки-подростка единственной связью с родителями. Из них она делает неправильный (хочется верить!) вывод, что папа считает, что ей нужно общаться с людьми «её класса», а ведь помогают ей простые люди...
Другое дело, что я сейчас где-то между шведами-рыбаками, которым навязали детей-беженцев и... с одной стороны понимаю возмущение подростка Майи, у которой родители приютили Штеффи, когда та перебралась учить в большой город, а ведь у них плохая квартира и семеро по лавкам (буквально! семеро детей), но они рабочие... и вообще другие люди. А рыбаки... я иногда уже понимаю этих нерадостных и сдержанных людей, пьющих кофе, едящих рыбу, замкнутых, религиозных... тех, которые считают, что слушать радио по воскресеньям — грех, читать — пустая трата времени (если это не Библия), грех бывать на концерте или в кино, но... со временем тётя Марта разрешает Штеффи самой решать, куда ходить в городе и... принимает её выход из христианской общины, когда та становится старше.
Тётя Марта такая... старая христианка, старая коммунистка (неважно, если честно...) — человек старой закалки и своих убеждений, но... в итоге именно они становятся теми людьми, которые приближают Штеффи к гимназии, к самостоятельной жизни, к будущей учёбе в университете. А не семья помоложе и повеселей, где покупают обновки маленькой и хорошенькой Нелли, но не думают, что ей, например, неплохо бы окончить не семь классов, а пойти учиться дальше.
-Альма всегда была человеком без стержня... хоть и верующая, — говорит она о соседке, которая раздумывает, не сдать ли ребёнка-беженца в детский дом.
-Но не все ж, тётя Марта, получают такие чёткие инструкции от Бога, — шутит Штэффи.
-Не богохульствуй.
Читаю, усмехаюсь и думаю: вот реальная Швеция времён Астрид Линдгрен. Не та, которая с феерией в виде Карлссона и Пеппи, а реальная. Та, в которой молодой Астрид пришлось отдать ребёнка чужим людям, т.к. незамужняя молодая женщина в те времена не могла в то время "взять и родить". И забрать его обратно она смогла лишь, когда вышла замуж и обрела статус "приличного" человека.
Восхищаюсь тётей Мартой и её мужем, ибо это они сформировали Штеффи, они поддержали всё, что заложили родители и не дали этому багажу пропасть. Пусть по-своему, пусть как люди... пожилые и себе на уме, но... именно благодаря их силам Штеффи начнёт новую жизнь и выучится на врача. Просто в далёкой Америке.
И уж конечно, сейчас я понимаю взрослых и «неласковых» шведов в этом романе. Ибо ты годы будешь кормить этих детей, а потом они упорхнут в свою жизнь. Будут тебе слать открытки по праздникам. На этом — всё. Как и с любым добром, которое нужно делать и бросать в воду. Но... в течение шести лет делать это... тяжело. В военных условиях. И каждый кусок сахара, который они отрывают от себя... отправляется в посылках, которые тётя Марта и Штеффи собирают «в лагерь». Мы, читая это в 21-ом веке, понимаем, что сахар этот будут есть вовсе не мама с папой, а другие люди. И носки носить. И открывать консервы, которые с таким трудом куплены... я чуть не ревела, когда читала, как тяжело давались эти посылки пожилой женщине и Штеффи. И как унизительно было просить христианскую общину собрать на тёплую одежду и обувь и... получить отказ, ведь родители Штеффи не христиане.
Очень больно отзывается мысль Штеффи, что она не может ходить в кондитерскую с подругой, т.к. на эти деньги можно что-то купить родителям, но и отказать невозможно, ибо Вера тогда начнёт платить за Штеффи, а у неё денег самой не так много... эти мысли далеки от войны, подвигов и событий мирового масштаба, но... так понятны мне в 21-ом веке.
На контрасте прекрасно показана судьба менее удобного ребёнка — Юдит. Девочки отнюдь не из интеллигентной семьи. Это, мне кажется, всё и предопределяет — жизнь на ферме, перекидывания из семьи в семью и... как итог — детский дом. Девочка не из семьи, где папа врач, а мама — бывшая оперная певица. Это не семья, где вечерами читают или играют в шахматы, а в выходные ходят на пикники в Венский лес. Это религиозная семья. Простая и... со своими особенностями. Что в итоге и приводит к ненависти Юдит ко всему шведскому. Эта песенка «как вы можете праздновать победу, когда миллионы погибли» вынуждают тяжело вздохнуть:
— Всё с тобой ясно...
И вряд ли уже что-то можно починить в человеке, который хочет, чтобы американцы разбомбили Вену и стёрли с лица Земли... Неважно, что ей тринадцать лет. Просто там уже всё сформировалась и закрепилось.
А у Штеффи много вопросов к тому, кто она? во что она верит? где её дом? Но... зато она знает, что любит Свена не потому что он швед или еврей, а потому что он Свен. Именно от Юдит она узнаёт, что это, оказывается, имеет значение, но с трудом может поверить в эту средневековую дикость.
Штеффи прекрасная выросла. Спасибо родителям и приёмным родителям. А учительнице Хедвик Бьёрк, которая помогает ей с занятиями, ибо учёба в гимназии платная и... нужно перескочить через класс, чтобы закончить пораньше, не напрягать комитет помощи беженцам.
Любовь там очень... классическая. И печальная.
В этом смысле мне женские персонажи про дружбу больше нравятся. Они сразу понимают, что после фразы «я слабый, я малодушный человек, я приношу другим только несчастья» нужно вежливо опустить глаза и вздохнуть. Очень мне нравится, как ещё маленькая Мэй горько крикнула в след Штэффи:
— Почему я не сказала, что видела его с другой? Так потому, что я твой друг!..
Очень, очень нравится семья Штэффи. И папа-врач, работающий врач, и что ему нельзя мешать, когда он устал; и мама Элизабет, которая завивает волосы и красит губы, которая делает утром девочкам горячий шоколад... и, конечно, они не ходят в церковь, а ходят на концерт. И не могут поверить в то, что жизнь в Вене так переменится, что им нельзя будет ездить на трамвае в лес, а потом и вовсе выходить на улицу...
Сейчас, после третьего (по счёту) прочтения мне в тетралогии жалко рядовых шведов. Сделал добро для детей, а тебя же и будут попрекать, что не приняли в страну ещё и их родителей. И... это очень непросто. Помогать другим. Мне сейчас кажется, что книга больше всего об этом. Ну, для меня сейчас, ибо я уже читаю не просто переживания маленькой Штэффи, а... сочувствую тем, кто маленьким детям помогает, заведомо зная, что это та благотворительность, которая никогда не окупится, а просто... делаешь добро и бросаешь в тёмные воды ноябрьского моря.
И будет так: