— Машенька! Родная моя! Сколько лет, сколько зим!
Я замерла на пороге с пакетами продуктов в руках. На площадке передо мной стояла тётя Зина — сестра покойного отца. Та самая тётя Зина, которая последний раз звонила мне лет пять назад, когда хотела занять денег на новый забор для своей деревенской усадьбы.
— Тётя Зина? — я моргнула, пытаясь совладать с удивлением. — Как вы меня нашли?
— Узнала адрес! — она радостно хлопнула в ладоши. — Сначала думала, ты всё в той однушке на окраине живёшь. А тут гляжу — соседка твоя, Светка Воронова, в магазине встретилась. Говорит: «Машка-то твоя в новостройку переехала, квартиру купила». Ну я и решила навестить.
Значит, Светка постаралась. Надо будет поблагодарить отдельно за распространение конфиденциальной информации.
— Проходите, — я вздохнула и открыла дверь.
Тётя Зина переступила порог и буквально застыла. Её глаза расширились, челюсть слегка отвисла. Она медленно обернулась вокруг своей оси, разглядывая просторную прихожую, высокие потолки, большие окна гостиной, видневшейся в конце коридора.
— Господи, — выдохнула она. — Да у тебя тут... тут же дворец целый!
— Обычная трёшка, тётя Зина, — я прошла на кухню, жестом приглашая её следовать за мной.
— Обычная! — она засмеялась как-то неестественно. — Деточка, у меня весь дом меньше твоей гостиной будет!
Я поставила чайник, достала чашки. Тётя Зина устроилась за обеденным столом и продолжала оглядываться по сторонам, словно боялась упустить хоть одну деталь интерьера.
— Мебель-то какая, — пробормотала она, проводя рукой по столешнице. — Небось недешёвая?
— Нормальная, — я пожала плечами.
— А кухонный гарнитур? Тоже на заказ делали?
— Да, на заказ.
Она присвистнула и откинулась на спинку стула. Я видела, как в её глазах что-то щёлкнуло. Как будто внутри произошла какая-то невидимая перестройка, и теперь она смотрела на меня совсем другими глазами. Не как на племянницу-неудачницу, которая едва концы с концами сводит, а как на... ресурс.
— Машенька, родная, — начала она медовым голосом. — Я тут подумала... Вот ты одна живёшь, наверное, тяжело тебе? С детьми-то, небось, совсем выбиваешься из сил?
Вот оно. Я налила чай, села напротив и приготовилась к представлению.
— Справляюсь, — ответила я коротко.
— Ну что ты, что ты! — она замахала руками. — Какое там справляешься! Я же вижу — измоталась вся! Лицо бледное, под глазами тени. А детям внимание нужно, забота. Им бабушку надо! Вернее, тётю. Я же тебе как мать практически!
Интересная трансформация. Пять лет назад, когда я просила её посидеть с Настей, потому что срочно нужно было в больницу к заболевшей маме мужа, она отказала. Сказала, что у неё дача, огород, некогда ей с чужими детьми нянчиться. «Чужими» — это про мою дочь, между прочим.
— Тётя Зина, — я посмотрела ей в глаза. — Зачем вы приехали? Давайте сразу по существу.
Она на мгновение растерялась, но быстро взяла себя в руки.
— Машенька, я переживаю за тебя, — она протянула руку через стол, пытаясь коснуться моей. Я отодвинулась. — Вот думаю: живу я в своей деревне, одна, никому не нужная. А ты тут с детьми одна маешься. Давай я к тебе перееду? Помогу тебе! И детей в садик буду водить, и готовить, и прибирать.
Я медленно отпила чай, раздумывая, как бы помягче сформулировать отказ. Хотя... зачем мягче?
— У вас там дом большой, огород. Как же вы всё это бросите? — спросила я с наигранной заботой в голосе.
— Да что там бросить! — махнула она рукой. — Дом-то старый, развалюха. Огород — одна морока. Я уже устала от этой деревенской жизни. Хочется в город, к людям, к цивилизации.
Занятно. Год назад, когда я предложила ей продать дом и переехать в квартиру поближе к больницам (у неё тогда с давлением проблемы начались), она разразилась тирадой о том, как она любит свою землю, свой огород, свою избушку, где прошла вся её жизнь. «Только через мой труп меня из этого дома вынесут!» — кричала она тогда в трубку.
— Тётя Зина, мне кажется, вы поторопились, — я аккуратно поставила чашку на блюдце. — Я не готова ни к каким переездам и подселениям.
— Ну почему же? — в её голосе появились истерические нотки. — Я же не нахлебницей буду! Я помогать буду! Представляешь, как здорово: ты с работы приходишь, а дома всё готово, прибрано, дети накормлены. Благодать!
— У меня уборщица приходит два раза в неделю, — спокойно ответила я. — Дети в садике до шести вечера. Со всем справляемся.
Её лицо вытянулось.
— Уборщица? Зачем тебе уборщица, когда я могу... — она осеклась, поняв, что перегибает.
— Могли бы, — подтвердила я. — Только не хотели раньше.
Она покраснела.
— Машенька, ну что ты старое ворошишь! Я же тогда не знала, что ты так... что у тебя всё так... — она замолчала, подбирая слова.
— Что у меня появятся деньги? — закончила я за неё. — И квартира в хорошем районе? И возможность, в общем-то, содержать ещё одного человека?
— Не так грубо, но... в общем, да, — она опустила глаза. — Машенька, я неправильно выразилась. Просто я хочу быть ближе к семье. Единственная родственница у меня осталась.
Вот это уже интереснее. Родня. Которая пять лет меня не вспоминала. Которая на мою свадьбу даже не приехала, сославшись на то, что корову доить некому. Которая, когда я после развода осталась с двумя детьми и съёмной однушкой, посоветовала «меньше гордости проявлять и попроситься обратно к мужу».
— Тётя Зина, давайте честно, — я встала и начала убирать со стола. — Вы услышали, что у меня квартира. Решили, что я разбогатела. И приехали проверить, насколько можно на этом погреть руки.
— Да что ты такое говоришь! — она вскочила. — Как ты можешь так о родной тёте думать!
— Очень просто, — я обернулась к ней. — По опыту.
Она замолчала. Повисла тяжёлая пауза. Я видела, как она лихорадочно соображает, что сказать, чтобы переломить ситуацию в свою пользу.
— Хорошо, — вдруг произнесла она тише. — Хорошо. Я, может, и правда не самая... внимательная родственница была. Но сейчас я хочу это исправить. Машенька, мне шестьдесят три года. Я одна. Мне страшно. Понимаешь? В деревне, когда заболею, неделями никто не узнает. Соседей почти не осталось, все разъехались. Дом разваливается, я чинить не могу. Денег нет. Пенсия — слёзы. Я не выживаю, я существую.
И тут я увидела нечто настоящее. Страх. Одиночество. Тётя Зина опустилась обратно на стул, и вдруг стало видно, какая она старая и уставшая. Как ссутулились её плечи, как дрожат руки, лежащие на коленях.
— Я плохой человек, — продолжила она тихо. — Я знаю. Я эгоистка. Всю жизнь думала только о себе. У меня не было детей, я не умею любить. Но сейчас... сейчас я просто боюсь. Понимаешь? Боюсь умереть одна в этой деревне, и никто даже не узнает.
Я прислонилась к кухонной столешнице. Господи, как же всё непросто. С одной стороны, она действительно никогда не была мне опорой. С другой — передо мной пожилая женщина, которая в отчаянии.
— Тётя Зина, я понимаю ваше состояние, — сказала я медленно. — Но вы должны понимать и меня. Мне тридцать два года, у меня двое детей, я развелась два года назад. Последние два года я вкалывала как проклятая, чтобы дать детям нормальную жизнь. Я открыла свой бизнес, взяла ипотеку на эту квартиру. Я не «разбогатела», я просто много работаю. И эта квартира — не причина для вас переезжать ко мне, а результат моих усилий.
— Я понимаю...
— Нет, не понимаете, — перебила я её. — Вы видите результат и думаете: «О, теперь Машка может меня содержать». Но вы не видели, через что я прошла. Как я ночами не спала, разрабатывая бизнес-план. Как таскала коробки с товаром на пятый этаж в старую квартиру, потому что лифт не работал. Как считала каждый рубль, чтобы на первоначальный взнос собрать.
Она молчала, уставившись в стол.
— И знаете, что самое обидное? — я присела напротив неё. — Когда мне было действительно тяжело, когда я просила у вас помощи, вы отказывали. А сейчас, когда мне уже не нужна помощь, вы появляетесь и хотите, чтобы я помогла вам.
— Я всё понимаю. Но... но что мне делать?
Я вздохнула. Я не монстр. Я не могу просто выставить её за дверь и забыть.
— Слушайте, — я потерла переносицу. — Продайте дом. Сколько он стоит в вашей деревне?
— Ну... если найти покупателя, тысяч пятьсот наберётся. Может, шестьсот.
— На эти деньги можно купить маленькую студию где-нибудь на окраине. Или комнату в общежитии. Вы будете в городе, рядом с больницами, магазинами, людьми. Я помогу с переездом, мебелью помогу. Но жить со мной вы не будете.
Её лицо стало жёстким.
— Значит, выгоняешь.
— Не выгоняю. Предлагаю адекватное решение.
— Адекватное! — она повысила голос. — Ты хочешь запихнуть меня в какую-то студию на окраине, а сама тут в хоромах жить будешь!
— Тётя Зина, я эти «хоромы» заработала сама, — я тоже начала злиться. — Вы не имеете на них никакого права. У вас есть свой дом, своё имущество. Распорядитесь им разумно.
— Разумно! — она вскочила. — Ты мне тут лекции читаешь про разумность! А сама забыла, кто тебя в детстве пирогами кормил, когда к нам на лето приезжали?
Я рассмеялась. Именно рассмеялась — ситуация была настолько абсурдной.
— Тётя Зина, мне было семь лет, мы приезжали на неделю, и вы возмущались, что мама с папой привезли меня, а не оставили дома. Не надо переписывать историю.
Она стояла красная, тяжело дышала.
— Чёрствая ты. Бессердечная, — выплюнула она наконец.
— Возможно, — я пожала плечами. — Видимо, в семье у нас это наследственное.
Она схватила свою сумку.
— Ладно. Понятно. Деньги у тебя есть, а человечности нет. Будешь ещё жалеть, когда останешься одна совсем. Детей вырастишь — они от тебя так же отвернутся.
— Возможно, — повторила я спокойно. — Но я постараюсь, чтобы этого не случилось. Знаете как? Буду для них настоящей матерью сейчас, а не появлюсь в их жизни, когда им будет хорошо.
Она хлопнула дверью, и я осталась одна на кухне. Села обратно, допила остывший чай.
Через пять минут в прихожую вбежали Настя и Артёмка — их привела няня из садика.
— Мама! — Настя повисла на мне. — А кто эта тётенька была? Мы её в лифте встретили, она такая сердитая!
— Это тётя Зина, дальняя родственница, — я погладила дочку по голове.
— А почему она сердитая?
Я задумалась. Как объяснить пятилетнему ребёнку, что иногда взрослые становятся сердитыми, когда не получают то, что хотят?
— Знаешь, солнышко, у неё просто трудности в жизни. Она думала, что мы ей поможем, но... не так, как она хотела.
— А мы плохие, да? — тревожно спросила Настя.
— Нет, — я обняла её крепче. — Мы не плохие. Мы просто честные. И мы помогаем людям, когда можем. Но не обязаны отдавать всё, что у нас есть, только потому, что кто-то так решил.
Артёмка притащил свою машинку и уселся рядом.
— Мам, а правда, что бабушки помогают с внуками? — спросила Настя задумчиво.
— Правда. Хорошие бабушки помогают.
— А у нас бабушка хорошая?
Я улыбнулась. Мама бывшего мужа и правда была замечательной женщиной. Она помогала мне даже после развода, регулярно забирала детей на выходные, водила их в театры и музеи.
— Да, у вас отличная бабушка.
— А эта тётя Зина могла бы быть бабушкой?
Я вздохнула.
— В теории могла бы. Но знаешь, солнышко, чтобы быть хорошей бабушкой, мало просто родиться бабушкой. Нужно любить внуков. По-настоящему. А тётя Зина... она пока не научилась по-настоящему любить.
Настя кивнула с серьёзным видом и убежала играть с братом.
Я осталась сидеть на кухне, глядя в окно. За стеклом моросил мелкий дождь. Где-то там, в автобусе или в электричке, ехала обиженная тётя Зина. Ей было одиноко и страшно, и я понимала это. Но я также понимала, что не могу спасти человека, который всю жизнь отказывался строить мосты, а теперь требует, чтобы я перекинула ему трап через пропасть.
Я встала, включила чайник, достала ингредиенты для ужина. Жизнь продолжалась. Моя жизнь, которую я выстроила сама, без чьей-либо помощи. И я имела полное право защищать её от тех, кто хотел в неё вторгнуться не от любви, а от отчаяния и расчёта.
Телефон завибрировал. Сообщение от неизвестного номера: «Машка, ты ещё пожалеешь. Такой эгоисткой быть нельзя. Тётя Зина».
Я усмехнулась, стёрла сообщение и заблокировала номер.
Нет, тётя Зина. Не пожалею.