Я смотрела на отца через стол в зале суда и думала: как можно вообще требовать ребенка обратно после того, что ты сделал? 12 лет он сидел. Двенадцать. За убийство. Моей матери. А теперь вот сидит, руки сложил, смотрит на судью и хочет забрать Мишку. Моего младшего брата. Да он с ума сошел.
Семь месяцев прошло с его освобождения. Всего семь. И он уже решил, что исправился, что готов воспитывать пятилетнего пацана. Я сжала кулаки под столом так, что ногти впились в ладони.
— Людмила Сергеевна, — судья посмотрела на маму, — расскажите о текущих условиях проживания детей.
Мама вздрогнула. Она всегда вздрагивала, когда к ней обращались официальные люди. Сергей, её муж, положил руку ей на плечо. Он инвалид третьей группы, ходит с тростью после аварии. Но сейчас он был трезв. Впервые за долгое время.
— Мы... мы всё изменили, — начала мама тихо. — Квартиру отремонтировали. Сергей закодировался. Я устроилась в столовую при школе. Дети в садик ходят.
— Когда именно вы произвели ремонт? — спросила представитель опеки, женщина лет сорока с папкой документов.
— В августе. Потратили 87 тысяч. Заняли у соседки Галины Петровны.
Я помнила тот август. Помнила, как они с Сергеем драили стены, замазывали трещины, выкидывали горы мусора. Как мама плакала, когда сантехник сказал, что трубы нужно менять полностью, а денег уже не осталось. Как бабушка — мамина мать — приходила каждый день и молча мыла полы, потому что сама же и написала в опеку о том, что внуки живут в антисанитарии.
Бабушка сидела рядом со мной. Ей 68, но выглядит она на все восемьдесят после двух инсультов. Она виновато молчала.
— А до августа? — представитель опеки не отпускала. — У нас есть акт обследования от 15 марта. Там зафиксировано: тараканы, плесень на стенах, отсутствие продуктов в холодильнике, следы алкогольного опьянения родителей.
Мама побледнела.
— Это... это было давно. Мы тогда...
— Тогда вы пили, — отец вдруг заговорил. Его голос был спокойный, даже мягкий. Такой же, каким был в тот вечер 13 лет назад, когда я слышала крики из кухни, а потом — тишину. Страшную тишину. — И дети голодали. Я всё это знаю. Но я хочу исправить ситуацию. Хочу забрать сына.
Я не выдержала:
— Ты убил мою мать! Какое ты имеешь право хотеть что-то?!
— Анна, прошу, — судья строго посмотрела на меня. — Вы выступите позже.
Но я не могла молчать. Не могла.
— Мне было девять, когда это случилось! Девять! Я нашла её на полу в кухне! В крови! А ты...
— Я отбыл срок, — отец повернулся ко мне. В его глазах не было ничего. Пустота. — Я заплатил за свою ошибку.
— Ошибку?! — я встала. — Ты называешь это ошибкой?!
Охранник шагнул ко мне, но судья остановила его жестом.
— Садитесь, Анна Викторовна. Пожалуйста.
Я села. Села и почувствовала, как бабушка взяла меня за руку. Её пальцы были холодные, тонкие, как веточки.
Судья листала документы. В зале было душно, хотя на улице октябрь, и температура не выше 12 градусов. Пахло старой мебелью и чьими-то духами.
— Виктор Павлович, — судья обратилась к отцу, — вы освободились 15 марта этого года. Где вы проживаете сейчас?
— Снимаю комнату на Заводской, дом 14. Работаю грузчиком на складе. Зарплата 32 тысячи.
— У вас есть условия для проживания ребенка?
Отец помолчал.
— Комната небольшая. Но я могу снять квартиру. Если суд вернет мне права.
— То есть сейчас условий нет?
— Я создам их.
Представитель опеки хмыкнула и записала что-то в блокнот.
Потом говорили свидетели. Соседка Нина Васильевна, которая жила этажом ниже, рассказывала, как раньше слышала крики из нашей квартиры, как дети плакали по ночам, как однажды Мишка в одних трусах выбежал на лестничную площадку зимой, потому что мама с Сергеем подрались, и он испугался.
— Но сейчас тихо, — добавила она. — Они изменились, честное слово. Вижу, как Людмила с детьми в садик ходит каждое утро. В семь двадцать. Всегда.
Говорила воспитательница из садика. Миша стал чище одеваться, не голодный приходит, но всё еще пугливый. Вздрагивает, если повысить голос. Плохо идет на контакт.
— Нужно время, — сказала воспитательница. — Ребенок восстанавливается.
А потом очередь дошла до меня.
— Анна Викторовна, вы проживаете отдельно?
— Да. У меня съемная квартира в центре. Работаю администратором в клинике. 43 тысячи на руки.
— Вы видитесь с братом?
— Каждую неделю. Забираю его на выходные к себе.
— Как вы относитесь к лишению родительских прав ваших приемных родителей?
Я посмотрела на маму. Она не поднимала глаз. Сергей гладил её по спине.
— Они пытаются, — я выдавила из себя. — Вижу, что пытаются. Мама не пьет уже пять месяцев. Сергей тоже. Квартира чистая. Мишка выглядит лучше.
— То есть вы поддерживаете их?
Я медленно кивнула. Мне было противно соглашаться, но это правда. Они менялись. Медленно.Но менялись.
— А относительно вашего биологического отца?
Я повернулась к нему.
— Он не должен быть рядом с Мишкой. Никогда. Он убийца. Семь месяцев — это ничто. Он не изменился. Он просто хочет получить что-то, что ему не принадлежит.
— Я его отец, — возразил он.
— Ты перестал быть отцом в тот момент, когда убил мою мать.
— Нашу мать, — он поправил меня. — Нашу.
Я сжала челюсти.
— У Миши есть семья. Мама Люда, Сергей, бабушка. Я. Тебе там нет места.
Судья снова что-то записала.
Заседание длилось три часа 40 минут. Когда судья удалилась на совещание, я вышла покурить, хотя бросила два года назад. Руки тряслись. Бабушка вышла следом.
— Ты напрасно так, — сказала она тихо. — Он всё-таки отец.
— Он убийца.
— И то, и другое, Анюта.
Я затянулась. Дым обжег горло.
— Бабушка, почему ты написала в опеку? Тогда, в марте?
Она тяжело вздохнула.
— Потому что боялась. Боялась, что однажды приду, а они мертвые. Или Мишка. От голода или от чего еще. Не могла я молчать.
— Но ты же понимала, что их могут лишить прав?
— Понимала. Но думала, что так будет лучше для детей. — Она посмотрела мне в глаза. — Ошиблась я, Аня. Ошиблась. Надо было не в опеку писать, а самой с ними разбираться. Но уже не вернешь.
Мы вернулись в зал. Судья зачитывала решение. Длинные юридические формулировки, от которых рябило в глазах. Суть была простая:
Виктору Павловичу отказано в восстановлении родительских прав в отношении несовершеннолетнего сына. Срок после освобождения недостаточный — семь месяцев. Отсутствие надлежащих жилищных условий. Тяжесть совершенного преступления.
Отец не дрогнул. Кивнул и встал.
Людмиле и Сергею родительские права оставили, но под контроль органов опеки. Раз в месяц будут приходить проверять. Бабушка назначена опекуном с правом проживания детей у неё в случае ухудшения ситуации.
Мама заплакала. Сергей обнял её.
Мы вышли из здания суда в четыре часа дня. Небо затянуло серыми тучами, и пахло дождем. Отец стоял у входа, курил. Я прошла мимо, не глядя на него, но он окликнул:
— Аня.
Я остановилась. Не повернулась, но остановилась.
— Я приду еще раз, — сказал он. — Через год. И тогда суд решит иначе.
— Не решит.
— Решит. Потому что я не сдамся. Миша — мой сын.
Я обернулась.
— Ты знаешь, что самое страшное? Не то, что ты убил её. А то, что ты до сих пор не понимаешь, что убил часть нас всех. Меня. Миши, который никогда её не узнает. Бабушки, которая потеряла дочь. Ты разрушил нас. И теперь хочешь вернуться, как будто ничего не было.
Он молчал. Сигарета в его руке медленно тлела.
— Я понимаю, — наконец произнес он. — Каждый день понимаю. Но это не отменяет того, что Миша — мой сын. И я хочу быть в его жизни.
— А он хочет тебя?
Отец не ответил.
Вечером я забрала Мишку от мамы. Он радостно прыгнул мне на руки, показал рисунок — какую-то синюю каляку с желтым солнцем.
— Это ты, — объяснил он. — И я. На море.
— Мы не были на море.
— Но будем, да?
— Будем, зайка. Обязательно.
Мама стояла в дверях, смотрела, как мы уходим. Сергей готовил на кухне — запах жареной картошки разносился по подъезду.
— Аня, — позвала она.
Я оглянулась.
— Спасибо. За то, что поддержала в суде.
— Не за что. Я не за тебя. Я за Мишку.
Она кивнула. Мы обе знали, что это правда.
В машине Миша болтал о садике, о том, как они лепили из пластилина динозавра, и у него получился самый большой. Я слушала, кивала, а сама думала об отце. О том, что он придет снова. Через год. Или через два. Он не отступится.
И самое страшное — я не была уверена, что суд снова откажет ему. Люди меняются. Иногда. Иногда даже убийцы получают второй шанс.
Но заслуживают ли они его? Вот в чем вопрос.
Мишка заснул у меня на руках дома, после мультиков и горячего какао. Я смотрела на его лицо — спокойное, детское, беззащитное — и понимала: что бы ни решил суд в будущем, я не отдам его. Никогда. Даже если закон будет против меня.
Потому что некоторые вещи важнее закона. Безопасность ребенка — одна из них.
Телефон завибрировал. Сообщение от мамы: «Сергей сорвался. Купил бутылку. Не знаю, что делать».
Я закрыла глаза.
Семь месяцев трезвости. И вот. Одна бутылка — и всё рушится снова.
Я встала, укрыла Мишку одеялом. Нужно было ехать. Нужно было забирать его вещи оттуда. Опять.
В окно стучал дождь. На улице было темно и холодно. Город спал, а я ехала через весь район, чтобы забрать вещи брата от семьи, которая так и не смогла измениться до конца.
Может, бабушка была права. Может, надо было забрать его раньше. Не ждать суда. Не верить в чудеса.
Но я всё еще верила. Верила, что Сергей не выпьет эту бутылку. Что мама найдет в себе силы его остановить. Что они справятся.
Потому что если я перестану верить, тогда точно всё кончено.
