Екатерина проснулась от запаха жареной картошки, который пробивался сквозь щели старой двери. В их хрущёвке на окраине Новосибирска стены были тонкими, как бумага, и каждое утро соседка тётя Валя начинала готовить с шести утра. Катя лежала и смотрела в потолок, где висела паутина, которую она всё собиралась снять, но руки не доходили. Ей было тридцать пять, и сегодня она должна была получить зарплату — тринадцать тысяч за месяц работы кассиром в «Магните». После вычета кредита за холодильник и коммуналки оставалось ровно на проездной и пачку пельменей.
Муж, Сергей, спал рядом, похрапывая. Он работал слесарем на заводе, который давно не платил вовремя, и последние полгода приносил домой только талоны на питание в столовой. Родители Сергея жили в соседнем подъезде — типичная пенсионерская пара из тех, что выживают на одну пенсию и огород в шесть соток под Бердском. Свекровь, Нина Петровна, каждую неделю приходила «помочь» — то борщ сварить из своих овощей, то носки связать, то рассказать, как правильно жить.
Катя ненавидела эти визиты. Нина Петровна входила без стука, ставила на стол авоську с банками солений и начинала: «Катенька, а почему у вас хлеб чёрствый? Я же говорила, бери в пятом магазине, там дешевле. И почему Димка в старой куртке ходит? Я бы связала новую, да вы не просите». А потом обязательно добавляла: «Мы с отцом в ваше время уже и квартиру имели, и машину, а вы всё снимаете угол».
Сегодня Нина Петровна позвонила с утра пораньше:
— Катюша, мы с папой сейчас зайдём, я пирожков напекла с капустой, ещё тёплые. И мясо привезли от тёти Любы с деревни, вам отложила кусочек.
Катя хотела сказать «не надо», но в трубке уже шли гудки. Она посмотрела на Сергея — тот делал вид, что спит крепче обычного.
— Серёж, твоя мама идёт, — тихо сказала она.
— Ну и пусть, — пробормотал он в подушку. — Пирожки же.
Катя пошла на кухню, включила чайник. В раковине лежала гора посуды — вчера не было сил мыть. Димка, их десятилетний сын, ещё спал в комнате, раскидав учебники. Уроки он делал кое-как, учительница жаловалась, что «ребёнок не мотивирован». А как мотивировать, если дома вечно скандалы из-за денег и свекрови?
Звонок в дверь раздался ровно через двадцать минут. Нина Петровна вошла, как всегда, с порога начала:
— Ой, Катенька, а у вас опять холодно! Батареи еле тёплые. Я же говорила, надо было в прошлом году поменять. И почему Дима спит до восьми? В наше время в его возрасте уже на завод ходили!
Свёкр, Пётр Иванович, молча прошёл в комнату, включил телевизор на «Россию-1» и сел в кресло, которое они с Сергеем купили на распродаже за три тысячи.
Катя молча ставила чашки. Нина Петровна выкладывала пирожки на тарелку, которую сама же и подарила на прошлый Новый год.
— Мы вот с папой решили, — начала свекровь, — продадим дачу. Там уже сил нет ездить. Деньги поделим. Вам на машину хватит, наконец. А то ездите как бомжи на маршрутке.
Катя замерла с чайником в руке. Дача была святое. Свекровь сто раз клялась, что дачу оставит внуку. А теперь вдруг «продадим».
— А Димке? — тихо спросила Катя.
— Какому Димке? Ему десять лет, куда ему дача? Вы сначала квартиру купите, а то в этой конуре живёте, как в общаге. Мы с отцом в вашем возрасте уже...
— Мы не просили, — перебила Катя. Голос дрожал.
Сергей вошёл на кухню, потирая глаза.
— Мам, ты чего опять начинаешь? Мы сами разберёмся.
— Вот именно, что не разбираетесь! — Нина Петровна повысила голос. — Я всю жизнь на вас горбатилась, а вы даже спасибо не скажете!
Катя почувствовала, как внутри всё сжалось. Она посмотрела на Сергея — тот снова смотрел в пол.
— Спасибо, — сказала она тихо, но с такой интонацией, что Нина Петровна осеклась. — Спасибо за всё. За пирожки, за мясо, за советы. Теперь можете идти.
Повисла тишина. Даже Пётр Иванович в комнате выключил телевизор.
— Ты что себе позволяешь? — прошептала свекровь.
— Я позволяю себе жить в своей квартире так, как я хочу. Без ваших денег, без дачи, без ваших «в наше время». Уходите.
Сергей открыл рот, но ничего не сказал. Нина Петровна схватила свою авоську, пирожки остались на столе.
— Пошли, отец, — сказала она дрожащим голосом. — У людей нервы.
Дверь хлопнула. В квартире стало тихо, как после взрыва.
Сергей смотрел на жену так, будто впервые её видел.
— Ты чего натворила? — спросил он наконец.
— Я натворила? — Катя рассмеялась, и смех получился страшный. — Я двадцать лет терпела. Двадцать лет выслушивала, какая я плохая жена, плохая мать, что не так готовлю, не так воспитываю. Я устала, Серёжа. Устала быть плохой для всех.
— Они же родители...
— А я кто? Посторонняя? Я тебе не жена, не мать твоего сына? Я просто удобная женщина, которая должна кланяться и терпеть?
Сергей молчал. Потом пошёл в комнату, хлопнул дверью.
Катя осталась на кухне одна. Пирожки остывали на столе. Она взяла один, откусила — вкусный, с луком и яйцом. Как в детстве.
Вечером Сергей пришёл с работы молча. Не разговаривал. На следующий день ушёл к родителям «помочь с дачей». Вернулся через три дня.
Катя не спрашивала, где был. Просто собрала вещи — свои и Димкины. Две сумки и авоська, в которой лежали детские рисунки и её трудовая книжка.
— Куда ты? — спросил Сергей, когда она вышла в подъезд.
— Куда угодно. Где не надо притворяться.
Он не пошёл за ней.
Через месяц они развелись. Тихо, без скандала. Судья в мировом участке вздохнула: «Очередные из-за свекрови».
Катя сняла комнату у подруги в Академгородке. Устроилась администратором в маленький салон красоты — пятнадцать тысяч, но хоть платят вовремя. Димка пошёл в новую школу, начал лучше учиться.
Нина Петровна звонила пару раз, плакала в трубку: «Катенька, прости старую дуру». Катя не брала трубку.
Иногда, проходя мимо «Магнита», она вспоминала, как стояла за кассой и мечтала о другой жизни. Теперь эта жизнь началась. Тяжёлая, но своя.
А пирожки с капустой она научилась печь сама. Получались даже лучше.
