Ящер Леонид был сибаритом. Это умное слово он вычитал в забытом на веранде журнале и решил, что оно идеально ему подходит. Оно пахло солнцем, негой и послеобеденным сном на тёплом камне.
Леонид обожал комфорт. Он не просто лежал на камне - он лежал на том самом камне, который прогревался к полудню до идеальной температуры «приятненько, но не жжёт». Он не просто пил росу - он слизывал её исключительно с лепестков дикой земляники, потому что у неё был особый, сладковатый привкус.
Вся его жизнь в дачном кооперативе «Малиновка» была тщательно отлаженным ритуалом гедонизма, то есть пребывания в удовольствии и комфорте. До одного прохладного сентябрьского утра.
Леонид проснулся не от ласкового луча, а от того, что его хвост превратился в ледышку. Он открыл один глаз, потом второй. Мир был неправильным. Воздух не ласкал, а покалывал. Его любимый камень, его персональное солнышко на ножках, был холоден, как сердце сотрудницы МФЦ за минуту до обеда.
— Бр-р-р, — произнёс Леонид, и изо рта у него вырвалось облачко пара. Он не помнил, чтобы холода приходили так внезапно. Увидеть собственное дыхание в начале сентября - это было тревожно.
Старый жаб Аркадий Павлович, медитировавший у бочки с дождевой водой, тяжело вздохнул:
— Пришла, значит. Осень-то.
— Какая ещё осень? — возмутился Леонид, поджимая лапки. — Мы же не договаривались! У меня ещё летние планы! Я хотел доесть ту муху на окне!
— Муха улетела, Леонид, — философски изрёк Аркадий Павлович. — У неё сезонная миграция. А тебе, милый друг, пора о душе подумать. Ну, или хотя бы о свитере.
Свитер! Ну конечно! Мысль была спасительной. Где-то, в глубинах подпола дачного домика, его ждал он. Его сокровище. Его любимый свитер из пуха одуванчика, цвета утреннего тумана, с одной-единственной перламутровой пуговкой от потерянной кем-то серёжки.
Леонид нырнул под крыльцо, в свой уютный уголок под рассохшейся половицей. Там, где всегда лежала его зимняя амуниция. Пусто. Абсолютно, возмутительно, катастрофически пусто. Свитера не было.
Паника, холодная и липкая, как прошлогодняя паутина, начала окутывать его. Это была не просто бытовая неурядица. Для хладнокровного ящера это был вопрос выживания!
***
— Потерял?! Как потерял?! — заверещали две трясогузки, Тяпа и Ляпа, приземлившись рядом с такой скоростью, что Леонида обдало вихрем сухих листьев. Они были местной службой новостей, сплетен и чрезвычайных ситуаций, причём чаще всего они же эти ситуации и создавали.
— Он не мог просто… испариться! — отчаянно жестикулировал Леонид. — Он был здесь! Я его лично складывал! По методу Мари Кондо из того же журнала!
— Спокойствие! Только спокойствие! — скомандовал Тяпа.
— Мы организуем поисковую операцию! — подхватила Ляпа. — Кодовое название: «Пух и Прах»!
То, что началось дальше, напоминало стихийное бедствие. Трясогузки были существами энергичными, но крайне бестолковыми. Они с энтузиазмом перерыли всё под крыльцом.
— Это он? — кричал Тяпа, вытаскивая ржавую пробку от лимонада.
— А может, это? — вторила Ляпа, с гордостью демонстрируя высохшего майского жука.
— Нет! Он мягкий! Пушистый! С пер-ла-мут-ро-вой пуговкой! — почти плакал Леонид, уворачиваясь от летящего в него комка мха.
Внезапно Ляпа замерла.
— Улика! — пискнула она и клювом вытянула из щели между досками одну-единственную, тоненькую пушинку от одуванчика. Пушинка указывала в сторону старого сарая, где пахло тленом, ржавчиной и забытыми надеждами.
Леонид сглотнул. В сарай не ходил никто. Говорили, там живёт Мадам Паутинова, дама с сомнительной репутацией, которая знала всё, но никогда ничего не говорила бесплатно.
Дрожа от холода и немного от страха, Леонид двинулся к сараю. Он пролез в щель под дверью и очутился в царстве сумрака. Воздух был густым и пах пылью веков. С потолка свисали грандиозные, похожие на люстры, паутины.
— Я знала, что ты придёшь, дорогуша, — раздался из темноты шелковистый, чуть скрипучий голос. В центре самой большой паутины сидела огромная паучиха в маленьком пенсне. Это была Мадам Паутинова. — Все рано или поздно приходят ко мне. Когда что-нибудь теряют.
— Мадам, — пролепетал Леонид, кланяясь. — Мой свитер… из одуванчикового пуха…
— Ах, этот очаровательный аксессуар цвета утреннего тумана? — томно протянула Паутинова, поправляя пенсне. — Видела, как его утащили. Информация стоит дорого в этом сезоне. Скажем… три отборные осенние мухи? Жирные, сонные…
— Будут! Клянусь хвостом, будут! — пообещал Леонид.
Мадам Паутинова изящно указала одной из своих восьми лапок в сторону дальнего угла сарая.
— Твоё сокровище теперь служит чужому уюту. Гнездо. У мадам Глафиры.
Глафира! Хуже не придумаешь. Это была сварливая и вечно занятая землеройка, которая считала весь подпольный мир своей собственностью. Для неё не существовало понятий «моё» или «твоё». Было только «пригодится в хозяйстве».
***
Нора землеройки была аккуратной и пахла землёй и детёнышами. У входа Леонид замер.
Его сердце, и так замедленное от холода, кажется, остановилось совсем. Его драгоценный, его несравненный свитер… был превращён в гнездо. Он лежал бесформенной кучей, а из него торчали пять розовых носиков-бусинок. Перламутровая пуговица была пристроена у входа и, видимо, служила затычкой от сквозняка.
— Чего надо? — раздался из норы резкий голос. Показалась остроносая морда Глафиры. Её глаза-бусинки смотрели без тени гостеприимства.
— Это… это мой свитер, — прошептал Леонид.
— Был твой, стал наш, — отрезала Глафира. — Отличный материал. Тёплый, дышащий. Детям нравится. Не то что прошлогодняя пакля. Вопросы?
— Но… там же пуговица! Перламутровая! Это ручная работа! — взмолился Леонид. Это был его последний аргумент.
— Пуговица — гениальное инженерное решение, — деловито кивнула землеройка. — Идеально затыкает дырку. Ветер не дует. Спасибо, что поинтересовался. Можешь идти.
Леонид сел на холодную землю. Всё было кончено. Он представил себе долгую, холодную зиму без своего свитера. Это был конец его сибаритской карьере.
Он был готов разрыдаться, как вдруг его взгляд упал на кучу хлама, которую вышвырнули трясогузки. Среди прочего там был большой свалявшийся кусок войлока от старого валенка, который дачники оставили в сарае. Войлок был грубым, некрасивым, но… очень толстым.
Идея! Смелая, дерзкая, коммерческая идея!
Леонид подтащил войлок к норе.
— Мадам Глафира! — как можно более официально произнёс он. — Позвольте предложить вам сделку. Бартер. Я вам — вот этот высокотехнологичный, плотный, ветронепроницаемый строительный материал нового поколения. А вы мне - мой устаревший, тонкий и, честно говоря, не очень практичный свитер.
Глафира высунулась, подозрительно обнюхала войлок, потыкала в него носом.
— Хм. Плотность хорошая. Теплоёмкость, на вид, выше. Износостойкий. Немаркий. А пуговица?
— Я отдам вам пробку от лимонада! — выпалил Леонид. — Она ещё лучше затыкает дырки!
Землеройка задумалась на секунду.
— Идёт, — коротко сказала она. — Только давай быстрее, у меня обед по расписанию.
***
Через пять минут Леонид, прижимая к груди свой немного помятый, пахнущий землеройками, но всё-таки родной свитер, шёл к своему камню. Он был не просто счастлив. Он чувствовал себя победителем. Он не сражался с драконами, но провёл успешные переговоры с землеройкой!
Он натянул свитер. Блаженное тепло разлилось по телу. Перламутровая пуговка уютно поблёскивала на груди.
Навстречу ковылял Аркадий Павлович.
— О, нашёлся, — невозмутимо констатировал он. — Ну, вот и славно.
Леонид забрался на свой камень, который теперь уже не казался таким ледяным. Он поймал трёх жирных мух для Мадам Паутиновой и двух - для Тяпы и Ляпы, в качестве премии за созданный хаос, который, как ни странно, и привёл к успеху.
Солнце садилось. Леонид сидел в своём свитере, смотрел на багровый закат и думал. Может быть, настоящий гедонизм - это не постоянный комфорт, а то восхитительное чувство, когда возвращаешь его после долгой и отчаянной борьбы.
Он поудобнее устроился на камне и впервые за день почувствовал себя по-настоящему уютно. Великая миграция свитера была успешно завершена. Теперь можно и отдохнуть. До следующей бытовой катастрофы.