Солнце клонилось к закату, окрашивая стены избы бабы Дуси в багровые, тревожные тона. Лиза, стоя у окна, смотрела на пустынную улицу деревни. За весь день она не увидела ни души, кроме пары старух, быстро, словно тени, проскользнувших с вёдрами к колодцу. Такая же мёртвая тишина стояла и вчера, и позавчера. Но с наступлением темноты всё менялось. Из-за покосившихся ставен пробивался тусклый свет, слышались приглушённые голоса, скрип половиц, а порой – отдалённый смех или заунывная песня. Это несоответствие дневного оцепенения и ночной, скрытой от глаз жизни, сводило Лизу с ума.
- Бабушка, - не выдержала она, оборачиваясь к Евдокии, перебирающей у печи связки сушёных кореньев. - Я ничего не понимаю. Днём здесь словно вымерли все, а ночью… ночью деревня живёт. Почему? Куда все деваются в дневное время? Спят что ли?
Бабка не подняла глаз, а её пальцы, ловко разделывающие сухой, ломкий корешок на части, на секунду замерли, а затем вновь продолжили своё занятие.
- Работает молодёжь, краса моя, - глухо ответила баба Дуся, — Мы же не городские, на диванах валяться перед телевизором не приучены. Лес, пасека, покосы, скотина… Дела невпроворот. Солнышко встало, а молодежь наша уже на ногах. Целый день намаются, а к ночи домой возвращаются, чтобы отдохнуть. Те кто постарше, спать сразу ложатся, ну а молодые усталости вообще не знают. Начинают хороводы водить, да веселье устраивать. Но дело молодое, никто их за это не осуждает.
- Но я и днём почти никого не вижу! - настаивала Лиза, - Ни на улицах, ни в огородах…
- А ты где их видеть-то хочешь? - Евдокия наконец подняла на девушку свой тяжёлый взгляд. - Лес большой. Поля далеко. Каждому своя делянка. Не перед крыльцом же им толпиться.
Она отложила коренья, подошла к столу и вытерла руки о фартук.
- Я слышала, что сегодня ночью на реке гулянья массовые будут. Вся молодёжь туда подтянется. Песни, хороводы… В общем одно веселье сплошное…
Лиза почувствовала, как в груди шевельнулось что-то тёплое и забытое. Жажда обычной, человеческой жизни, простого общения.
- Иван будет? — сдавленно спросила она, сама удивляясь своему вопросу.
Бабка хитро прищурилась, а Лиза поспешно, словно пытаясь оправдаться, добавила:
- Я просто больше никого не знаю здесь…
Старуха улыбнулась и неспешно ответила:
- Будет твой Иван… обязательно будет, можешь даже не сумневаться.
Лиза заметила, что баба Дуся сознательно сделала упор на слове «твой».
Некоторое время они помолчали, а затем старуха добавила тоненьким, фальшивым голосочком:
- Что приуныла, ягодка? Может тоже туда сходишь? Воздухом свежим подышишь, людей наших посмотришь. А то что ты у меня, как в темнице, сидишь. Негоже такую красу от людей прятать..
- Я… я не знаю… — пробормотала Лиза.
- А тебе знать и не надо, — отрезала баба Дуся и голос её, только что тонкий и приторный, вдруг стал твёрдым и холодным, как лезвие топора, — Живёшь у меня – слушайся. Собирайся. Пригожей такой все обрадуются.
* * *
Андрей отодвинул от себя деревянную миску с дымящейся похлёбкой. Аромат грибов и дичи, ещё вчера вызывавший у него зверский аппетит, сегодня казался ему отвратительным, почти тошнотворным.
- Что, родимый, не по нутру? — раздался у него за спиной голос Фёдора Семёныча. Старый упырь стоял на пороге, прислонившись к косяку, и внимательно наблюдал за своим гостем.
- Не могу, - честно признался Андрей, с трудом сглатывая комок в горле, - В горле стоит. И запах этот… режет нюх.
- Угу… — протянул Фёдор, медленно приближаясь к мужчине. Его красноватые глаза внимательно сканировали лицо мужчины. - Это оно, милок. Процесс пошёл.
- Что пошло? - Андрей почувствовал, как по спине пробежал холодок. - Что со мной происходит, Фёдор Семёныч?
Он и сам замечал странности. Свет из окна, ещё недавно казавшийся тусклым, теперь резал глаза, заставляя щуриться. Тихий шепот листьев за стеной он слышал так отчётливо, будто они росли прямо в избе. А вчера, когда мимо избы пробежала мышь, он не просто увидел мелькнувшую тень, а буквально услышал биение её крошечного сердца – частый, сумасшедший стук, шум крови бегущей по её венам… и это всё заполнинло его существо странным, томительным волнением.
- Лес в тебя входит, — уклончиво ответил упырь, садясь на лавку напротив. - Силу свою даёт. Лечишься.
- Какая ещё сила? - Андрей сжал кулаки, - Что ты несёшь, старый хрыч. Я есть не могу! Свет бесит! А в ушах… в ушах такой звон, будто я слышу, как трава растёт! Что ты со мной сделал? Что?
Он встал, и лавка под ним жалобно заскрипела. В груди поднималась волна необъяснимой, дикой злости. Ему вдруг до боли захотелось ударить кулаком по столу, разнести эту душевную, уютную избу в щепки.
- Я становлюсь таким же как и ты? - прошептал Андрей, с ужасом глядя на свои собственные руки. - Ты же говорил, что лечишь меня!
Фёдор Семёныч покачал головой, и на его морщинистом лице появилось подобие улыбки.
- А я и лечу. От слабости. От болезни быть… обычным. Скоро, Андрюша, очень скоро ты всё поймёшь. И аппетит вернётся. Только кушать ты другого захочешь. Не эту муть, — он презрительно ткнул пальцем в миску с похлёбкой. - А то, что даёт настоящую силу. Живую кровь.
Андрей отшатнулся, натыкаясь спиной на стену. Лес за окном, ещё недавно казавшийся просто скоплением деревьев, теперь смотрел на него тысячью невидимых глаз. И он чувствовал этот взгляд каждой клеткой своего измученного тела. В голове зашумело, ноги стали ватными, подкосились, и он, безвольно сползая по грубой стене успел ощутить на себе тяжёлый, колючий взгляд. Два тлеющих уголька в полумраке избы были последним, что отпечаталось в его гаснущем сознании, прежде чем тьма поглотила его целиком.