Смертная казнь в СССР не была ни спектаклем, ни ритуалом. Это не Америка с «последним ужином» и камерами журналистов. В Советском Союзе всё происходило иначе — быстро, буднично, холодно. И именно поэтому последние сутки смертника считаются одними из самых мрачных страниц пенитенциарной системы.
После приговора: тишина и ожидание
Когда судья зачитывал высшую меру, «расстрел», человек ещё не знал, сколько ему осталось. Неделя? Месяц? Год? Процедура была так устроена, что неопределённость ломала сильнее самого приговора.
Смертников держали в одиночных камерах. Стены голые. Прогулок нет. Передач нет. Встреч с родными нет. Казалось бы, сутки тянулись одинаково, но именно в эти дни человек впервые начинал понимать: выхода не будет.
Разрешали только книги из тюремной библиотеки. Воду, баланду, хлеб, то же, что и другим заключённым. Никаких привилегий. Даже наоборот, минимальный контакт с людьми.
Когда заявление — единственная надежда
У осуждённого было право на два документа:
- кассационную жалобу
- прошение о помиловании
Именно это часто растягивало последние дни на месяцы. Кто-то держался за надежду до самого конца. Кто-то писал письмо лично Председателю Президиума ВС СССР. Некоторые, как Лев Каменев и Григорий Зиновьев, получали отказ и уже на следующий день уходили в подвал НКВД.
Но самое страшное, осуждённый не знал, когда именно придут за ним. Ответ о помиловании могли отклонить в любой момент. И тогда начинались последние 24 часа.
Последние сутки: никто не предупреждает
В СССР смертнику не сообщали, что сегодня его казнят. Ни за час, ни за минуту. Человек мог читать книгу, спать, молиться, а ключ в дверях превращал этот день в последний.
Это называлось «режим неопределённости» — психологическое давление, от которого не защищало ничто. Даже самые крепкие ломались.
Расстрельная команда: всё быстро, всё буднично
За смертником приходили вечером или ночью. Обычно, трое:
- оперативник
- конвоир
- начальник смены
Фразу «приговор приведён в исполнение» не произносили. Говорили просто:
— Собирайся.
Иногда давали пару минут выкурить сигарету — единственную «последнюю волю», которая существовала негласно. Кто-то молился. Кто-то падал в обморок. Кто-то молчал.
Глаза завязывали не тканью, а шапкой, натянутой на лицо. Это делалось, чтобы человек не видел ни коридора, ни комнаты. Медиков не было — ни во время казни, ни после. Смерть фиксировал сам палач.
Комната, откуда никто не возвращается
Камера расстрела — небольшой подвал, бетонные стены, иногда, звук капающей воды. Никаких зрителей, никаких слов. Палач стрелял в затылок. Один выстрел: максимум два.
Всё занимало меньше минуты.
Тело сразу уносили. Родственникам никогда не сообщали, где похоронен человек. На бумаге писали только:
«Умер в местах лишения свободы».
Место захоронения — государственная тайна. Даже сегодня большинство могил смертников СССР так и остаются неизвестными.
И никто не знал, что казни закончились
2 сентября 1996 года был расстрелян последний преступник в истории России — маньяк Сергей Головкин. А уже в 1997 году высшая мера была окончательно отменена.
Но ещё долго после этого по тюрьмам ходили истории о том, как звучат шаги в коридоре, и как смертники прятали уши под подушку, чтобы не слышать, что сегодня пришли не за ними.
Такие вот были последние сутки. Без пафоса. Без ритуалов. Без прощаний. Только ожидание и тишина.