Я давно не люблю маршрутки, но ту заметил сразу.
Серая «Газель», номер не запомнил, только старая табличка на лобовом: сквозь грязное стекло и наспех закрашенные маркером буквы смутно проступало: «КОНЕЧНАЯ – КЛАДБИЩЕ». Сверху на эту надпись была криво прилеплена новая бумажка с названием нашего района. Шрифт был тот же, только бумага свежее.
Поздняя осень. Я возвращался после задержки на работе: метро уже встало, автобусы ушли, такси — как самолёт по цене. На остановке стоял я да ещё двое. Фонарь мигал. Маршрутка вынырнула из темноты, как рыба из мутной воды, и остановилась без привычного визга тормозов — просто встала.
Дверь открылась мягко, сама.
— Заходите, — сказал водитель, не поворачиваясь.
Лица я не видел: капюшон, поднятый воротник, затылок в тени. На сиденье рядом с ним лежала серая папка, перетянутая резинкой.
Я шагнул внутрь, достал сотню.
Терминал на поручне мигнул красным.
— Наличные, — сказал водитель. Голос был без возраста и интонации. — Потом соберу, садись.
Деньги он у меня не взял — купюра осталась в руке. Я уже хотел спросить, почему так, но он кивнул куда-то вглубь салона, и я понял — народ, оказывается, уже сидел. С улицы за бликами их не было видно.
На первом слева — женщина в дешёвой пуховке, волосы прилизаны, с кончиков капает на пол. Куртка мокрая до нитки, как если бы она только что вылезла из лужи или из реки. Чуть дальше — мужик лет сорока в спецовке, со сбитыми костяшками; под ногтями у него забилась тёмная, почти чёрная земля. На заднем ряду у окна сидел парень в худи, уткнувшись лбом в стекло: вокруг его головы стекло изнутри потемнело кругом, будто он давно так сидит и дышит.
Свет тусклый, жёлтый. Пахло мокрой одеждой и лёгким железом.
Я сел посередине, ближе к выходу. На меня никто не посмотрел.
Маршрутка тронулась.
Первые минуты всё было как всегда. Ехали по знакомой дуге: двор, светофор, длинный дом с аптекой. За окном — мокрый асфальт и редкие машины. Люди в телефонах, в наушниках, кто-то тупо смотрит в одну точку.
Потом я понял, что не так я, а кое-кто из них.
Мокрая женщина рядом с водителем сидела вообще неподвижно. Не моргала, не поправляла волосы. Когда маршрутка подпрыгнула на яме, её голова даже не дёрнулась — только вода ещё раз скатилась с рукава на пол. Под сиденьем уже была лужа. Лужа не растекалась — лежала плотным пятном, как если бы её что-то удерживало.
Мужик в спецовке шевелился, но пальцы у него были странные: слишком длинные, суставы буграми, кожа под грязью — бледная, как размокшая. Он поднёс ладонь к лицу, вдохнул запах, и я увидел под ногтями глину. Ту самую серую, липкую, как на свежей могиле — не стройка, не огород.
Я оглядел остальных. Бабки, подросток с наушниками, мужчина в очках — обычные. Они, кажется, просто не видели в тех троих ничего особенного. Для них это были «просто странные пассажиры».
А для меня — нет.
Парня сзади я сначала принял за живого. Худой, капюшон, кроссовки. Потом посмотрел на подошву: на белой резине прилипли рыхлые комочки земли, как если бы он ходил не по лужам, а по свежему сырому грунту. Сухой земли в такую погоду в городе просто не было — всё под дождём.
Я отвёл взгляд к окну. На стекле от моего дыхания выступил лёгкий туман. В этом тумане на секунду проступило слово, будто кто-то изнутри пальцем написал:
«СОБОЛЕЗНУЕМ».
Я моргнул. Стекло было обычным, только запотевшим.
— Ты где выходишь? — спросил вдруг мужчина напротив, живой, с мешками под глазами.
Я едва не вздрогнул от нормального голоса.
— У «Рощи», — сказал я. — Перед кругом.
— А, ну я дальше, — кивнул он и снова уткнулся в телефон.
Сотня в моей ладони намокла от пота — я сжал её так, что ногти прорезали бумагу.
Мы проехали ещё одну остановку — ту, где всегда кто-то садится. Никто не зашёл, никто не вышел. Время шло. На дороге — ни одной машины. Фары появлялись сзади, догоняли, обгоняли, исчезали. Ни одного привычного ориентира, хотя район я знал.
В салоне было слишком тихо. Двигатель гудел глухо, как под водой.
Спереди завибрировал телефон у мокрой женщины. Она не шевельнулась. Через мокрую ткань я отчётливо прочитал на подсветке: «Мама, ты где? Напиши, как доедешь». Сообщение висело непрочитанным. Экран погас.
Маршрутка резко притормозила у обочины. Там, где я помнил пустырь, торчал самодельный крест из двух досок. На нём распухшая от дождя траурная лента. На фото — женщина в аккуратном хвосте. Та же линия губ, тот же взгляд, что у мокрой пассажирки впереди, только глаза живые.
Меня накрыло мыслью, как чужим голосом:
«Они не ездят по своим делам. Они доезжают туда, куда в последний раз не доехали».
Маршрутка поехала дальше.
— Кто на наличку, передаём, — ровно сказал водитель.
Люди шевельнулись. Бабки достали кошельки, мужчина в очках полез в портмоне. Я машинально передал вперёд свою сотню — её взяли, она ушла по рукам.
Мокрая женщина не двигалась.
— Давайте, давайте, — сказал водитель. — Всех отмечу.
Женщина рядом с ней — обычная, в маске, усталая — порылась в сумке.
— Ой, у меня без сдачи только тысяча… — сказала она. — Девушка, может, у вас есть мелочь?
Она повернулась к мокрой. Та даже не повернула головы.
— Да вы её не трогайте, — хмыкнул кто-то сзади. — Вон, еле живая едет.
Шутка повисла плохо.
Женщина покраснела, повернулась ко мне:
— Молодой человек, вы не могли бы? Я вам сразу переведу, честно. Просто быстрее будет.
И протянула мне смятую купюру.
Я уже открыл рот, чтобы по привычке сказать «да без проблем», как увидел, что делает водитель.
Он не просто собирал деньги. Он вёл список.
Папка на его коленях была раскрыта. На верхнем листе — таблица: клетки, колонки. В первой — дата и номер рейса. Во второй — фамилии: «Богданова Н.», «Сериков А.», «Неустановленная». В третьей — какие-то даты, задним числом, месяцы назад.
Сверху аккуратно, ровным почерком: «ПОСЛЕДНИЙ РЕЙС».
Нижняя строка пустовала. Но в первой графе уже еле заметно проступали контуры букв, как если бы кто-то писал на листе сверху, а сюда продавилось: «И… В…» (мои инициалы, как их обычно сокращали).
Я понял очень ясно: он не пишет тех, кто платит за себя. Он пишет тех, за кого кто-то взял оплату на себя.
— Кто за кого платит, не перепутайте, — лениво бросил водитель, не поднимая головы. — За себя — сами, за другого — по фамилии скажу. А то поедете не туда.
У меня по спине прошёл холодок, будто приложили мокрый металл.
Женщина с тысячной всё ещё держала купюру ко мне.
— Ну вы выручите? — почти жалобно.
Сзади шевельнулся парень в грязных кроссовках. Поднял голову. Лицо — бледное, как мокрый гипс, глаза — пустые. Я узнал его: неделю назад на нашем перекрёстке сбили парня, весь район видел фото в новостях. На снимке были эти же кроссовки.
Он смотрел прямо на меня. Не с угрозой, просто — как с дальней полосы.
— Ну, И… В… — протянул водитель. Ручка у него уверенно вывела мою фамилию до конца. — За кого платим-то?
Я почувствовал, что если сейчас возьму её купюру и скажу фамилию — это и будет та самая галочка напротив меня.
Руку свело.
Я вытащил из кармана другую сотню, которую уже сжал до хруста, — ту, что приготовился отдать «за неё» — и спокойно разорвал пополам, даже не дотянув до руки женщины.
— Ни за кого, — сказал я. — Я за себя уже заплатил. Этого достаточно.
Куски бумаги остались у меня в пальцах. В салоне тихо щёлкнуло, будто под сиденьями вырубили невидимый рубильник.
Мокрая женщина впервые шевельнулась: волосы на затылке чуть дрогнули, лужа под её ногами медленно стянулась обратно под сиденье, словно втянулась в землю.
Водитель медленно повернул голову на миллиметр — достаточно, чтобы в боковом зеркале я увидел угол щеки. Щека была слишком ровной, без пор и морщин — как резиновая маска.
— Ладно, — сказал он ровно. — Не хочешь — не надо. Твоё место пока свободно.
Маршрутка содрогнулась и свернула туда, где никакой развязки, вроде бы, не должно было быть.
Я всю жизнь жил в этом районе. Знал каждую яму. Но дорога, по которой мы поехали, была чужой: узкая полоса асфальта, по бокам — чёрный лес, ветки скребут по борту. Ни фонарей, ни домов. Телефон в кармане потерял сеть, карта зависла серым пятном.
Женщина с тысячной нервно смотрела в окно.
— Это что за объезд? — спросила она.
Никто не ответил. Живые выглядели просто уставшими. Мокрые и глиняные — по-прежнему не моргали.
Парень сзади тихо сказал:
— Следующая — конечная.
— Какая? — спросил я.
— Не твоя, — ответил он, глядя мимо. — Пока не расплатился.
В этот момент у меня в кармане что-то шевельнулось. Я сунул руку, нащупал пластик. Достал — и чуть не выругался.
Мой старый школьный проездной. Льготный, с мутным фото подростка и моей фамилией под плёнкой. Тот, который я десять лет назад выбросил. На пластике рядом с годом рождения тонкой царапиной уже было намечено ещё четыре клетки — как место под вторую дату. Но сам проездной был странным — пластик потускнел, а края его стали шершавыми, как будто кто-то пытался его стереть.
— Стоп по требованию! — вдруг выкрикнула женщина с тысячной. Голос сорвался, но прозвучал.
На потолке старенькая кнопка «СТОП» дребезжа пискнула, тускло загорелась лампочка. Водитель молча выжал тормоз.
Маршрутка остановилась. За окнами — темнота и мокрая обочина.
Дверь открылась тяжело, с настоящим скрипом. В салон хлынул сырой ночной воздух — запах мокрой листвы и далёких машин.
Я почему-то понял, что это мой единственный выход. Не «остановка», а дырка в чужом маршруте.
Я поднялся, протиснулся к двери, чуть не наступив в отступающую лужу под ногами утопленницы. Лужа расходилась от моих ботинок, как если бы я нёс чужой магнит, и снова стягивалась под её сиденье.
— Куда? — спросил водитель без эмоций.
— У меня здесь, — сказал я. — Дальше пешком.
— Тебе дальше, — спокойно ответил он. — Но можешь и сейчас. В списке пока пусто.
Я спрыгнул на обочину.
Асфальт под ногами был обычным: шершавый, холодный. В лицо ударил знакомый запах трассы. Я сделал пару шагов назад. Дверь хлопнула. Маршрутка мягко набрала ход и уехала в темноту, туда, куда на карте никакой улицы не было.
Минуты через две мимо меня прошёл нормальный ночной автобус с знакомым номером. Потом протарахтело такси. Я огляделся: стоял на старой, полуразваленной остановке, мимо которой обычно проезжал не глядя. Табличка валялась в канаве, скамейка сгнила.
До дома я дошёл пешком, специально не оборачиваясь.
Утром я нашёл короткую новость:
«Ночной маршрут №… вчера на линию не вышел. Водителю стало плохо до рейса, пассажиров не было».
Пассажиров — не было.
Я прочитал заметку раз десять. Фото — самая обычная маршрутка. Все они похожи, кто их различит.
Кошелёк я вывернул до дна. Разорванной сотни не было. Зато в дальнем отделении лежал тот самый школьный проездной, уже чуть оплавленный по краям. Моя фамилия на месте. Рядом — царапина, как недописанный год.
Я убрал проездной в коробку с детским хламом. Иногда ночью мне кажется, что из коробки доносится редкий глухой звук — будто далеко-далеко закрывается дверца. Но я точно знаю: это уже не за мной.
С маршрутками я завязал.
Особенно с теми, где водитель никогда не оборачивается. И если кто-то на остановке вежливо просит: «Оплатишь за меня, я потом переведу?» — я просто делаю шаг в сторону.
Едва ли я единственный, кто так делает. Просто не все успели вовремя выйти.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#страшныеистории #ужасы #мистика #страшилки