Виктор всегда считал себя образцом современного мужчины. Не какой‑нибудь патриархальный динозавр, а человек с прогрессивными взглядами: равенство, взаимное уважение, справедливое распределение обязанностей. Когда они только начали жить вместе, он с гордостью демонстрировал, как виртуозно орудует шваброй, варит борщ и складывает постиранные носки в аккуратные стопки. «Вот он, новый век! — думал Виктор. — Никаких „ты женщина — ты должна“, никаких „ты мужчина — тебе положено“».
Его девушка в те времена сияла от счастья. «Ты идеальный партнёр!» — восклицала она, наблюдая, как Виктор моет унитаз с энтузиазмом юного экоактивиста. Они вместе составляли график уборки, по очереди ходили в магазин, делили счета за коммуналку и даже спорили, кто сегодня будет мыть посуду — исключительно из благородного желания облегчить жизнь другому.
Но вот они поженились. И тут, как в плохом фантастическом фильме, началось необъяснимое явление: двойные стандарты вылезли из тёмных углов их совместной жизни словно грибы после дождя.
Сначала Виктор заметил мелкие несоответствия. Он приходит с работы, уставший, как лошадь после вспашки поля, а ему с порога: «Витя, ты же мужчина! Сходи за хлебом, а я пока маникюр доделаю». Он, конечно, шёл. Потому что мужчина. Потому что рыцарь. Потому что ещё не понял, что игра изменилась.
Потом начались более серьёзные вещи. Виктор, как честный человек, предложил: «Давай будем считать траты. Я зарабатываю больше, но и нагрузка у меня выше. Если я буду полностью нас содержать, то ты возьмёшь на себя все домашние дела. Справедливо?»
И тут его жена взорвалась, как сверхновая звезда феминистского гнева.
— Ты что, не мужик?! — воскликнула она с таким возмущением, будто Виктор предложил продать её почку на чёрном рынке. — Ты должен содержать семью! Ты же мужчина!
Виктор стоял, держа в руках кастрюлю с недоваренными макаронами (он как раз пытался приготовить ужин после 12‑часового рабочего дня), и пытался осмыслить происходящее.
«То есть, — мысленно рассуждал он, — когда мы просто жили вместе, я был „прогрессивным партнёром“, который делит всё пополам. А теперь, когда мы женаты, я внезапно превратился в „кормильца“, который должен пахать на трёх работах, а потом ещё и пылесосить? Где логика?!»
Он попытался возразить:
— Но ведь раньше мы всё делили поровну. Почему сейчас правила изменились?
— Потому что теперь мы семья! — торжественно объявила жена. — А в семье мужчина должен заботиться о женщине.
Виктор почувствовал, как внутри него просыпается древний инстинкт самосохранения. Он понял, что попал в ловушку: с одной стороны — феминизм, с другой — патриархат, а он, бедный, застрял посередине, как бутерброд между двумя противоречивыми идеологическими булками.
Он посмотрел на кастрюлю с макаронами, которые уже начали прилипать к стенкам, на гору немытой посуды, на пыль, оседающую на полках, и вдруг осознал: быть «современным мужчиной» — это как ходить по минному полю. Шаг влево — «ты патриархальный угнетатель», шаг вправо — «ты не настоящий мужик».
— Ладно, — вздохнул Виктор, выключая плиту. — Тогда я предлагаю компромисс. Я буду содержать нас обоих, но только если ты возьмёшь на себя всё домашнее хозяйство. Полностью. Без исключений.
Жена скрестила руки на груди:
— Это нечестно! Я тоже работаю!
— Я тоже работаю, — устало ответил Виктор. — И ещё работаю дома. И ещё работаю в выходные.
Она обиделась. Сказала, что он «не понимает женской доли» и «не поддерживает её». Виктор же чувствовал себя как персонаж абсурдистской пьесы: он вроде бы делает всё правильно, но всё равно оказывается виноватым.
Ночью он сидит на диване, смотрит на мирно спящую жену и думает: «Как же так вышло, что я, борец за равенство, оказался в такой ситуации? И почему феминизм так легко превращается в „ты должен“?»
А потом он встаёт, идёт на кухню, домывает посуду и думает: «Ладно, завтра начну переговоры. Потому что так жить — это уже не равенство. Это цирк».