Он очнулся в клетке в аду, которого нет на картах.
Глава 1
Первым пришло белое ничто — стерильная, выжигающая боль. Последнее, что удержал мозг Лина, — грохот, будто сама земля вывернулась наружу. На миг реальность исказилась, и он увидел собственные внутренности, чуждые, сизые, лежащие на армейском берце. Ни страха. Пустота. Белизна. А затем — скрежет. Ржавый, режущий сознание. И смрад палёного волоса и тлена.
Сознание вернулось тяжёлой тупой болью. Лин лежал на холодном полу — липком от ржавчины и ещё чего-то вязкого. Железные прутья впивались в спину. Клетка. Маленькая, подвешенная на цепи к балке старой каменной башни. Лин прижался лицом к щели между прутьями, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха без сладковатой вони, висевшей в помещении.
Существа сидели у тусклых костров. Называть их людьми язык не поворачивался. Высокие, тощие, в обвислых чёрных рясах. Лица — размытые, лишённые черт, будто долго лежали в воде. Кожа натянута на скулах, словно обугленный пергамент, обнажая длинные, серые зубы. Глаза — тёмные провалы с едва заметным пульсом далёкого огня. Они молчали. Лишь одна фигура иногда поднималась и обходила периметр, неся на поясе плеть из сплетённых жил.
Сон? Бред? Последние вспышки сознания перед смертью? Лин судорожно ощупал живот. Под грубой тканью, похожей на грязные бинты, кожа была целой. Ни шрама. Ни следа. Только фантомное воспоминание о белой, невыносимой боли.
— Эй! — хрипло крикнул он, и собственный голос прозвучал слабым, чужим. — Эй! Кто вы? Где я?
Никто не двинулся. Лишь одна фигура медленно повернула своё восковое лицо. Тёмная впадина глаз будто втянула его взгляд, вытягивая последние силы. Ни звука. Лин отшатнулся и ударился головой о балку.
Адреналин вспыхнул в крови. Он прожил тридцать два года на войне: на ринге, в подворотнях, по всему миру за деньги. Он знал, как выглядит смерть. Но это было иное — нечто, что пахло не смертью, а безумием.
Он осмотрел клетку. Замок — снаружи. Прутья — толстые. Но наверху, где крыша крепилась к стенке, зияла щель: несколько прутьев были отогнуты, образуя узкий лаз.
На стене рядом торчал согнутый железный штырь. Острый. Идея родилась мгновенно — отчаянная, но единственная: раскачать клетку, зацепиться за штырь и дотянуться до щели.
Лин начал раскачиваться. Медленно, почти незаметно. Мышцы отзывались живой болью — не той, белой, что была после взрыва. Клетка скрипела, цепь натягивалась.
Один из стражей поднялся, двинувшись неестественно плавно. Он направился к башне.
— Давай… — мысленно рявкнул Лин и рванул клетку.
Железо грохотом зацепилось за штырь. Клетка зависла под углом. В этот миг страж взмахнул плетью. Тонкий, жилистый хлыст просочился сквозь прутья и обжёг плечо. Это была не боль — удар прошёл глубже плоти, будто ломая саму суть. Судорога вывернула тело. В глазах потемнело. Ни крови, ни раны — только тлеющее, ядовитое послевкусие пытки.
Страж бил снова. Методично. Лин висел, дёргаясь, погружаясь в вязкое, беспросветное страдание. Они не стали поправлять клетку. Им было просто скучно.
Сколько прошло времени — неделя или месяц — он не знал. Голод и жажда терзали, но не убивали. Они стали фоном, как тусклый свет башни. Но под слоями боли тлел маленький уголёк воли.
Когда стражи впали в неподвижное оцепенение, Лин собрал остатки сил. Подтянулся, чувствуя, как ржавчина режет ладони. Втиснул голову и плечи в узкий проём. Металл впивался в рёбра, скрёб кожу до крови, которой всё равно не было. Он изгибался, как мог, и наконец вывалился наружу.
Падение в мокрую от росы траву оглушило его. Воздух ударил в лёгкие. Беги.
Он бежал, пока не опустел — пока не иссяк даже страх. Под огромным кривым дубом рухнул и провалился в беспамятство.
Его разбудил холод. Вечерний лес расступился, открывая поле — ровные загоны, ухоженная земля. Вдалеке — амбар и небольшой дом с дымящей трубой. Дым пах хлебом. Настоящим. Тёплым.
Он дополз до амбара, привалился к тёплой древесине и закрыл глаза.
— Не шевелись, парень.
Голос был старческий, но крепкий. Лин обернулся. На пороге стоял высокий, сутулый старик с обветренным лицом. В руках — вилы, направленные прямо на него.
— Я… не трону, — выдавил Лин.
— Вижу, — сказал старик и опустил вилы. — Ты бы и не смог. Откуда бежишь?
— От… башни. Там… существа.
Лицо старика омрачилось.
— Заходи. От тебя страхом несёт. Меня зовут Элиас.
В доме пахло дымом и хлебом. Женщина по имени Марта молча поставила перед ним миску похлёбки. Лин ел осторожно, чувствуя, как возвращается тепло. Элиас у огня чистил старый кавалерийский палаш.
— Где я? — спросил Лин. — Какой год? Какая страна?
— Тут года нет, — отрезал Элиас. — Есть день, ночь и дань, которую собирают Рыцари Пепла. И запомни: здесь никто не любит тех, кто говорит о прошлом. О другой жизни. Таких сжигают. Вешают. Считают безумцами.
Лин понял намёк. Тут правда была опаснее лжи. Элиас протянул ему промасленный свёрток — меч. Ржавый, с потёртой кожей на рукояти.
— Приводи в порядок.
— Я не кузнец.
— Станешь. Без дела тут быстро срывает крышу. А оружие лишним не бывает.
Дни потекли однообразно. Лин работал у горна, выправлял гарду, шлифовал лезвие. Мозоли распухали, мысли становились чище. Иногда вспоминались его ребята — Вор, Бобр, Кащей. Где они? Живы ли? Или каждый в своей клетке в этом сумеречном мире?
Элиас учил не только ремеслу.
— Здесь нет закона, кроме силы, — говорил он. — Но сила без головы — верная смерть. Рыцари Пепла бродят по дорогам. Оборванцы — в лесах. Выживают те, кто упрямее остальных.
Лин слушал. В этом мире всё чувствовалось неправильным — как будто он и вправду был гигантской тюрьмой.
Однажды утром, когда клинок Лина почти сиял, дорогу заволокла пыль. Элиас напрягся.
— Марта, в дом.
Из пыли появились трое всадников. Люди, не существа. В латных нагрудниках, с шипастыми шлемами. За сёдлами — путы, плётки, топоры. Рыцари Пепла.
— Фермер Элиас! — рявкнул сборщик. — Подходь!
Элиас вышел им навстречу.
— Чем обязан?
— Оброк. Десять мер зерна. Мясо.
— Нету, — твёрдо сказал Элиас. — Урожай слабый.
— Тогда заберём старуху! — сборщик слез с коня и направился к дому. — В прачки пойдёт.
Элиас заступил ему дорогу.
— Не тронь.
Сборщик ухмыльнулся.
— Отойди, старый пёс.
Лин стоял в тени амбара, наблюдая. Лицо Марты в окне — бледное, но спокойное. Спина Элиаса — прямая. Всё было слишком знакомо.
Лин вышел. В руке — отполированный меч.
— Эй, жестяной, — бросил он тихо.
Первый охранник ринулся на него, занося алебарду. Лин шагнул внутрь размаха. Короткий тычок — в щель под мышкой. Сталь вошла до рукояти. Выдернул. Охранник рухнул.
Второй замер на миг — и этого хватило. Лин наступил на рукоять алебарды первого, прижимая её к земле, и нанёс резкий диагональный удар. Лезвие прошло через кольчугу на шее почти без сопротивления. Голова покатилась по земле.
Сборщик отчаянно выхватил меч. Лин был уже рядом. Обманный выпад в лицо — сборщик поднял клинок, открывая корпус. Сталь вошла в живот и вышла из спины.
Тишина. Только тяжёлое дыхание. Лин вытер клинок о штаны убитого.
Элиас смотрел на результат без страха — лишь с тяжёлым пониманием.
— Я вернул долг, — хрипло сказал Лин.
Элиас оглядел тела.
— Нет, парень. Ты его увеличил. Теперь придут не трое. Придут тридцать.
Лин посмотрел на багровый закат.
— И что теперь?
Элиас вздохнул и взял первого убитого за ноги.
— А теперь, — сказал он, потянув тело к колодцу, — надо подчистить за собой. Помоги. Пока есть время.