Запах хлорки, капельниц и той особой, навязчивой тревоги, что вечным шлейфом тянется по больничным коридорам, впиваясь в одежду, в кожу, в самую душу. В воздухе реанимации, где время текло по каким-то своим, нечеловеческим законам, каждый шорох казался грохотом, каждый шепот – криком. Уже четверо суток мы, я – Анна, и моя младшая сестра Вера, просиживали здесь, под тусклыми люминесцентными лампами, у дверей, за которыми лежала наша мать, Мария Ивановна. И четверо суток между нами висела невидимая, но осязаемая, раскалённая добела стена ненависти.
Мама. Мария Ивановна. Вчерашняя учительница русского языка и литературы, строгая, но справедливая, теперь была лишь бледным, неподвижным телом, подключённым к аппаратам, монотонно пикающим за непрозрачным стеклом. Инсульт. Обширный. Врачи давали не утешительные прогнозы. "Готовьтесь к худшему," — произнёс хирург вчера, отводя взгляд, и эти слова стали топливом для того пожара, что бушевал между нами.
Я, Анна, старшая. Сорок два года. За плечами – десять лет постоянной заботы о маме. Сперва после папиной смерти, потом, когда начались первые проблемы с сердцем. Это я бросила престижную работу, переехала из столицы в наш провинциальный городок, чтобы быть рядом. Это я сидела с ней, водила по врачам, покупала лекарства на свою невеликую зарплату библиотекаря, выслушивала её жалобы, стирала её бельё, готовила её любимый вишнёвый пирог. Забыла про личную жизнь, про мечты, про себя. Мой позвоночник гнулся под грузом этой ответственности, а сердце твердело от обиды.
Вера. Тридцать семь лет. Младшенькая. Свободная птица. Упорхнула из дома сразу после школы, "завоевывать мир". Улетела в Краснодар, вышла замуж за "перспективного", родила двух детей, которым Марию Ивановну видела раз в год, на общих фотографиях в соцсетях. Ее редкие звонки были полны жизнерадостных отчетов о ее успехах, ее новой машине, ее поездках на море. И всегда заканчивались фразой: "Как там мама? Ты же с ней, Ань, тебе виднее." Виднее. Да, мне было виднее. Виднее было, как мама каждый вечер смотрит на фотографию Веры и вздыхает. Как ждет ее звонка. Как скучает по ее звонкому смеху, которого давно не слышала.
Вчера, после слов врача, Вера вдруг проявила невиданную активность. Она приехала утром на своём блестящем кроссовере, напудрила носик, надела чёрное траурное платье, которое, казалось, ждало своего часа, и явилась в больницу. Не для того, чтобы подержать маму за руку (её всё равно не пустили бы в реанимацию). А для того, чтобы приступить к самому главному, по её мнению, делу.
"Ань, — начала она, чуть склонив голову, — ты же понимаешь. Мамина квартира… она большая. В центре. Нам надо будет её продать. Пока цены не упали. И поделить поровну."
Моя челюсть сжалась. Скрипнула.
"Поровну?" — голос мой прозвучал глухо. — "Ты шутишь?"
Мы сидели на обшарпанных стульях в конце коридора. За нами, в стеклянном боксе, маячили фигуры медсестёр. В стороне, на скамейке, дремал усталый мужчина, навещавший своего отца. Никому не было до нас дела. До поры до времени.
— А что не так? — Вера подняла свои большие, "мальчишеские" глаза. Невинные такие, широкие. — Мы же сёстры. Делим поровну. Так всегда было и будет.
— "Так всегда было"? — Я не выдержала. — Это ты называешь "всегда было"? Это я десять лет маму на руках носила! Я за ней ухаживала! Ночи не спала! А ты… ты только на праздники появлялась! И то, на час! За тостами и поздравлениями!
— Ну, а кто тебя просил бросать работу и переезжать? — Вера усмехнулась. Это была та самая усмешка, что всегда выводила меня из себя. Наглая, самоуверенная, знающая, что она всегда права. — Мама сама тебя попросила. Ты ей не отказала. Это был твой выбор. А я… я строила свою семью. Своё счастье. Разве я виновата, что мама выбрала тебя для ухода?
Моё сердце забилось, как пойманная птица. В глазах потемнело. "Мама выбрала тебя". Всегда. Всегда мама больше любила Веру. Её улыбку, её лёгкость. Моя добросовестность, моя жертвенность всегда воспринимались как должное. А лёгкая, порхающая Вера – как чудо.
— Выбрала? Она попросила меня! А ты даже не предложила! Ты сбежала! Ты даже не знаешь, сколько денег уходило на её лекарства! Сколько раз я брала в долг, чтобы её прокормить! А ты мне теперь про "поровну" говоришь?!
— А ты что, хочешь всё себе забрать?! — Вера вдруг вскочила. Наверное, почувствовала, что перешла черту. — Ты думаешь, я не знаю, что ты там "ухаживала"? Наверняка, уже все её сбережения перевела на свои счета! Ты всегда была такой жадной, Анька! С самого детства! Из-за конфеты могла удавиться!
— Я тебя задушу, стерва! — Выпалила я. Вся боль, вся обида, вся ярость, копившаяся годами, вырвались наружу. Сквозь плотно сжатые зубы. Не задушу, нет. Но я хотела этого. Хотела причинить ей такую же боль, какую она причиняла мне всю жизнь.
Я вскочила. Вера тоже. Мы стояли в метре друг от друга, наши глаза горели, наши тела дрожали от напряжения. Её красивое, холёное лицо, на котором никогда не было ни следа усталости, ни заботы, сейчас было искажено злобой.
— Ты что вякнула, тварь?! — Вера сделала шаг вперёд, замахнулась. Прямо мне в лицо.
Моя рука, мгновенно, инстинктивно, перехватила её запястье. С силой, от которой Вера вскрикнула.
И понеслось.
Я толкнула её. Она отшатнулась, ударилась спиной о стену, на которой висел план эвакуации, и он со звоном повалился на пол, раскрывшись. Вера взвизгнула, бросилась на меня, как дикая кошка. Её ногти, длинные, ухоженные, впились мне в щеку. Жгло. Я почувствовала горячую струйку крови.
— Ты меня поцарапала, мразь! — прорычала я, отталкивая её. Моё тело, отяжелевшее от стресса и недосыпа, вдруг обрело невероятную силу. Я схватила её за волосы. Её красивые, золотистые волосы, которые мама всегда так любила расчёсывать.
Она закричала. Не от боли. От унижения. От того, что я посмела тронуть её "главное достоинство". Вера стала бить меня по рукам, по плечам, пытаясь вывернуться. Мы крутились в этом узком коридоре, наши тени плясали на стенах под тусклым светом. Наши крики, наши стоны, наши рычания разнеслись по тихим, стерильным залам больницы.
Из-за стекла, из отделения реанимации, выглянула медсестра. Молоденькая, с широко раскрытыми от ужаса глазами. За ней появилась вторая. Потом третья. Санитар.
— Что вы делаете?! Прекратите немедленно! Здесь вам не базар!
Но мы их не слышали. Не видели. В наших глазах была только ярость. Только друг в друге.
Вера укусила меня за руку. Больно. До слёз. Я взвыла. Схватила её за плечи, с силой швырнула на скамейку, где до этого дремал мужчина. Он вскочил, испуганный, его глаза метались. Скамейка с грохотом перевернулась. Вера упала на неё, ударившись локтем о жёсткое дерево.
Медсёстры, наконец, решились. Две хрупкие женщины бросились к нам, пытаясь разнять. Санитар, крупный мужчина, подбежал, схватил меня за плечи, оттаскивая.
— Успокойтесь! Здесь тяжелобольные! Ваша мать! Вы совсем совесть потеряли?!
Слова санитара пронзили меня, как ледяной клинок. Мать. Наша мать. Лежит там, за этой дверью, между жизнью и смертью. А мы… мы делим её. Делим, как кусок мяса.
Я перестала сопротивляться. Моё тело обмякло. Санитар отпустил меня, я опустилась на пол, тяжело дыша. На губах – кровь. На щеке – жгучий след. На руке – след от укуса.
Вера лежала на перевернутой скамейке, её лицо было красным от слёз и злобы. Волосы растрёпаны. Платье порвано. Ей было больно. Физически. И морально. Она смотрела на меня с такой же ненавистью.
В коридоре собрались люди. Врачи. Другие посетители. Их взгляды. Полные осуждения. Отвращения.
Мы, две сестры. Две женщины. В центре этого позора. Над дверью реанимации, за которой умирала наша мать.
Нас вывели из отделения. Разных. Не просто избитых, а сломленных. Полиция, вызванная медсёстрами, прибыла быстро. Допросы. Объяснения. Хулиганство. Нарушение общественного порядка. Скандал.
Главврач больницы лично подошёл к нам, его лицо было искажено от негодования.
— Я не знаю, как вам не стыдно, женщины! Ваша мать в крайне тяжёлом состоянии! А вы устраиваете здесь цирк! Я требую, чтобы вы не появлялись здесь больше вместе. И только один из вас может приходить для получения информации. В противном случае, я запрещу вам приближаться к больнице.
Я посмотрела на Веру. Вера на меня. Между нами был уже не просто лёд. Была пропасть.
Нас отпустили под подписку о невыезде до суда.
Мария Ивановна умерла через три дня. Тихо. Во сне. Так и не придя в сознание. Не узнав о том, что произошло.
Её похороны были жалкими. Нас с Верой разделяла вся та же пропасть. Мы стояли по разные стороны гроба, не глядя друг на друга. Еле дотерпели до конца, и каждая ушла своей дорогой. Второстепенные родственники, пришедшие на прощание, шептались за спинами. "Ах, какой позор!" "Как можно так, когда мать умирает!" "Грех!"
Квартира. Та самая, из-за которой всё началось. Оказалось, что мама, будучи мудрой женщиной, предвидела что-то подобное. За два года до инсульта она тихонько переписала квартиру на благотворительный фонд помощи одиноким пожилым людям. С одним условием – чтобы я, Анна, как её официальный представитель, продолжила дело, став попечителем этого фонда, и получила небольшую ежемесячную плату за свои хлопоты. А Вера… Вера не получила ничего. Ни гроша. Мама, оказывается, оставила ей письмо. Короткое, написанное от руки: "Вера, ты сильная. Ты справишься сама. А Анне нужна помощь. Не в деньгах, а в смысле жизни."
Я получила письмо. Вера получила копию завещания. Её лицо, когда она прочитала его, исказилось. Это была не злоба. А опустошение. Она потеряла не просто деньги. Она потеряла смысл своей борьбы. И, возможно, последнюю возможность быть прощённой.
Суд по нашему делу состоялся через месяц. Нам присудили штрафы и общественные работы.
Вера так и не появилась на общественных работах. Она исчезла. Просто уехала. Не оставив контактов. Возможно, к своим детям, которым, наверное, теперь стыдно за мать. Или куда-то ещё. Мне было всё равно. Или так я себя убеждала.
Я. Я осталась. Одна. В городе, где каждый знал о "драке сестёр Волковых в реанимации". На работе, где коллеги смотрели на меня с жалостью и отвращением. Моя репутация была уничтожена.
Но у меня был фонд. Мамин фонд. Дело её жизни. И её вера в меня.
Я старалась. Работала. Помогала. Но внутри была пустота. И фантомная боль от Верыных ногтей на щеке, от её укуса. И от своих собственных криков.
Я часто ходила в ту больницу. Теперь уже не к маме. А как волонтер фонда. Помогала другим старушкам, таким же одиноким, как когда-то моя мама. И каждый раз, проходя по коридору реанимации, я видела тот самый участок стены, где некогда висел план эвакуации. Видела лица медсестёр, их глаза, полные ужаса. Слышала наш собственный крик.
"Я тебя задушу, стерва!" — эти слова, произнесённые мной в тот вечер, стали проклятием. Они задушили не Веру. Они задушили нашу семью. Задушили мою любовь к сестре. Задушили покой моей матери.
На смертном одре… мы поделили не квартиру. Мы поделили всё, что у нас было. И не осталось ничего. Только пустота. И вечный больничный запах, напоминающий о том, как однажды две сестры, движимые жадностью и старыми обидами, превратили святое место в поле битвы, на глазах у всего мира, ради призрачного наследства, которого не получили.