Скрип старого кресла. До глухоты привычный. В кабинете больше ничего не слышно, только шорох страниц под моей рукой. За окном — толстым, почти не пропускающим звук — осенний дождь накрапывает по крышам, однообразно так, нудно. Темнота уже совсем плотно обволокла город, но здесь, под мягким светом моей настольной лампы, я, Елена, была совершенно одна. И полностью погружена. В слова. В этот мир, который из них складывался – предложения, абзацы, целая история. Моя история. Она жила только на этих листах, под моими пальцами. Этот мир, сотканный из букв, стал моим убежищем. Моим единственным спасением. С тех пор, как я, послушавшись Андрея, ушла из издательства.
Когда-то меня называли "ищейкой". А ещё "ведьмой". Я была ведущим литературным редактором. В одном из самых крупных издательств Москвы. Моя репутация? Не на умении разглядеть искру таланта в горе рукописей. Нет. Главное — я чуяла плагиат за версту. Буквально кожей. Я физически ощущала чужое слово. Видела заимствования там, где другие просто читали оригинальный стиль. Мой мозг, годами натренированный, работал как детектор лжи. Глаз был выточен до предела. Но потом появился Андрей, мой муж. Он. "Непонятый гений". С его вечными разговорами о "высоком искусстве" и "жертвоприношении ради таланта". Убедил меня: моя работа "слишком приземлённа", "убивает тонкую натуру". Я, дура, поверила. Ушла. Чтобы стать его музой, его тенью. Годами я молчала. Отдавала ему свои идеи, свои знания, свои силы. А он? Купался в лучах чужой славы. Выдавал мои подсказки за свои прозрения.
А сама, по вечерам, когда Андрей засыпал, я писала. Втайне. Для себя. Прятала листы в потаённом ящике старинного письменного стола, который достался мне от бабушки. Это был роман. Мой роман. О женщине, которая потеряла голос, но нашла его снова. В самых неожиданных обстоятельствах. Я почти закончила. Оставалось пару абзацев.
Сегодня Андрей был на грани. Настолько, что его гнев я почувствовала ещё до того, как он появился в дверях. Кожей. Его очередной "шедевр", как он его называл, вернули из издательства. С вежливым, но твёрдым отказом. Это был уже шестой. За год. Он ходил по квартире, как разъярённый зверь. В клетке. Лицо его искажала гримаса ярости, смешанной с глубоко оскорблённой гордыней, которую он так старательно лелеял. Каждый его шаг сотрясал старый паркет. Каждое движение — резкое, нервное, как у хищника перед броском.
— Они идиоты! Просто не способны понять настоящую литературу! — Его голос срывался на крик. Эхо разлеталось по пустым, неуютным комнатам. — Я — гений! Я должен быть на вершине! А эти… эти серые посредственности…
Я осторожно вышла из кабинета. Стараясь ступать бесшумно. Чтобы не попасться ему на глаза. Чтобы не стать очередной мишенью. Но было поздно. Он стоял у самого порога. Его взгляд. Полный яда. Мгновенно остановился на моей руке. Она инстинктивно прикрывала стопку листов, лежавших на столе. Моя рукопись. Чистая. Почти готовая.
— Что это?! — прорычал он. Бросился ко мне. Неестественно быстро. Его глаза. Обычно холодные, расчётливые. Горели безумием. В них плясали злые, красные искры. — Ты опять сидишь, малюешь свои детские рисунки?!
Он схватил меня за запястье. Сжал. Костяшки побелели. Я вскрикнула. Острая, пронзительная боль. Мне показалось, он сейчас сломает мне руку.
— Дай сюда! Немедленно!
Я попыталась отшатнуться. Прижать рукопись к груди. Как единственную ценность. Это было моё. Только моё.
Но его рука взметнулась. Я увидела лишь мелькнувшую тень. А потом почувствовала. Обжигающий. Звонкий удар по щеке. Невыносимо. Голова резко дёрнулась. В сторону. В ушах зазвенело так, что на мгновение я потеряла равновесие. Мир расплылся. Расфокусировался. Перед глазами посыпались яркие, мутные искры. Впервые. За все десять лет. Впервые он меня ударил.
Одновременно с ударом он выхватил стопку листов. Из моей ослабевшей, дрожащей хватки. Рукопись упала на пол. Страницы разлетелись по кабинету. Как осенние листья. Подхваченные порывом жестокого ветра. Белые листы кружились. Оседали на тёмном паркете. Каждый из них – обрывок моей души.
— Твои бредни — это просто набор букв! — прошипел он. Его лицо было так близко, что я чувствовала его тяжёлое, обжигающее дыхание. Горький запах виски. И лютой ненависти. — А я сделаю из этого бестселлер! Теперь это моё наследство! Моё! Ты никто, чтобы писать! Ты бесполезная клуша, которая только и умеет, что пыль вытирать!
Я стояла. Прижимая ладонь к горящей, пульсирующей щеке. Физическая боль была острой, жгучей. Но гораздо сильнее оказалась другая боль. Та, что пронзила грудь. Сердце. Душу. Боль от окончательного. Необратимого осознания. Он не просто присваивал мою рукопись. Он считал своим наследством и мои идеи. Мой талант. Мою сущность. Мою самую глубокую, сокровенную часть. Которую я так старательно прятала.
«Бредни».
«Набор букв».
«Бесполезная клуша».
Мои слова. Моя душа. Моя история.
В моём сознании. Словно щёлкнул переключатель. Холодный. Металлический. Ни слёз. Ни паники. Только абсолютная. Ледяная. Звенящая ясность. Пустота внутри. И одновременно – острый, режущий край.
— Ты прав, Андрей, — мой голос был тих. Почти неслышен. Прозвучал хрипло. Как будто кто-то перерезал мне голосовые связки. Но в нём звенел непривычный. Звенящий холод. Который, я чувствовала, его не касался. — Мои бредни — это, наверное, просто набор букв. И я, конечно, бесполезная клуша. Но иногда… иногда именно набор букв может стать орудием. И именно бесполезная клуша может видеть то, что скрыто от глаз гениев.
Он лишь отмахнулся. Не слушал. Он уже стоял на четвереньках. Жадно собирая разлетевшиеся страницы. Его глаза лихорадочно бегали по ним. Словно он увидел не просто текст. А золотую жилу. Клад. В его взгляде мелькнула нескрываемая жадность. Смешанная с глубоким презрением ко мне. Мои слова пролетели мимо его ушей. Как пустой звук. Он был слишком поглощен собой. Своей яростью. Своим внезапным «открытием». Чтобы слышать меня. Он даже не поднял головы. Увлеченный своей добычей.
Я развернулась. И пошла прочь. В нашу спальню. Закрылась на замок. Прислонилась спиной к холодной двери. Ощущая, как дрожат колени. Как тело отзывается на удар. Но слёз не было. Слёзы высохли много лет назад. Оставив после себя лишь холодную. Острую. Стальную решимость.
Мой мозг, дремавший годами под грузом унижений и навязанной "женственности", вдруг заработал. Лихорадочно. Безжалостно. Методично.
«Твои бредни».
«Набор букв».
«Моё наследство».
Это будет его проклятием.
Он уехал, бросив на прощание: «Я еду к своему агенту, срочно доработать и запустить в печать наш новый шедевр. Не жди». Дверь хлопнула. Эхо прокатилось по квартире. Я осталась. Моя щека горела, пульсировала. Но внутри разгорался совсем другой. Гораздо более опасный огонь.
Моя способность видеть заимствования. Чувствовать «чужое» слово. Была не просто навыком, приобретённым за годы работы в издательстве. Это был почти физиологический инстинкт. Заложенный глубоко внутри. Как тонкая, почти мистическая связь с языком. Я знала издательский мир изнутри. С его закулисными играми. С его безжалостной борьбой за внимание и славу. Знала, как легко потеряться в этой бездне. Если у тебя нет настоящего, честного таланта. И как легко опозориться. Если попытаешься выдать чужое за своё.
Я вспомнила. Много лет назад. Ещё будучи студенткой-филологом. Я работала над курсовой по «мелким заимствованиям и самоплагиату в современной прозе». В той работе я разработала уникальную. На тот момент революционную систему. Которую назвала «литературным отпечатком» — набор стилистических, лексических и даже синтаксических паттернов. Которые, подобно отпечаткам пальцев, были уникальны для каждого автора. Эта система, основанная на статистическом анализе и лингвистических тонкостях, позволяла безошибочно определять, кому на самом деле принадлежит текст. Считывать его, как штрих-код. Мой научный руководитель, профессор Орлов, называл её «дьявольской машиной правды». И я знала. Что у моей рукописи был свой, неповторимый «литературный отпечаток». Я годами вела анонимный блог под псевдонимом «ЛитОко». Где публиковала короткие рассказы, эссе, отрывки из будущих книг. Оттачивая свой стиль. Свой уникальный почерк. Его «литературный отпечаток» был задокументирован в тысячах слов, опубликованных в сети. Это было мое цифровое альтер-эго. Моя настоящая писательская жизнь. Которую никто не видел.
И я также знала. Что Андрей, в своей самонадеянности и патологической лени, никогда не читал мои «бредни» полностью. Он лишь просмотрел их мельком. Скользнув взглядом по страницам. Увидев «потенциал», как он выразился. Он не вникал в глубину. В стиль. В уникальные авторские находки. В ту боль и надежду, которыми были пропитаны эти страницы. Он просто хотел присвоить. Присвоить то, что ему не принадлежало.
Я не собиралась "саботировать" его напрямую. Моя месть должна была быть тоньше. Изящнее. Я просто решила перестать молчать. Перестать быть невидимой тенью.
Я достала из шкафа свой старый, пыльный ноутбук. Он был давно забыт. Покрыт тонким слоем времени. Но, как я и предполагала, сохранил все мои старые файлы. Мои черновики. Мои записи. Мои анонимные публикации под псевдонимом «ЛитОко». Моя «дьявольская машина правды».
Я принялась за работу. Пальцы летали по клавиатуре. Словно сами вспоминая давно забытый ритм. Возвращаясь к своему истинному призванию. Сначала я сделала цифровые копии каждой страницы своей рукописи. Которую Андрей так нагло забрал. Затем, используя свой старый аналитический софт, я запустила сканирование.
Результат был очевиден и неопровержим: моя рукопись обладала уникальным «литературным отпечатком». Который я могла доказать с точностью до 99,9%. Я собрала отчёт. С подробным стилистическим анализом. Сравнительными графиками. Ссылками на мои предыдущие, датированные публикации под псевдонимом «ЛитОко». Которые лежали в открытом доступе на моём блоге уже несколько лет. Это было железобетонное доказательство.
Я знала. Что Андрей планирует отправить рукопись сегодня утром в то самое издательство. Которое уже неоднократно отвергало его. Но которое, по его словам, «обязательно примет его гений после того, как он нашёл такой материал».
Я составила краткое, но исчерпывающее письмо. Не прямое обвинение. А завуалированное. Очень вежливое предупреждение. Отправила его анонимно директору издательства. Главному редактору. А также нескольким влиятельным литературным критикам и блогерам. С которыми когда-то работала. В письме содержался не донос. А «экспертное мнение, направленное на предотвращение возможного, очень громкого скандала, связанного с возможным… плагиатом нового произведения». Я приложила свой аналитический отчёт и неопровержимые ссылки на мои старые, анонимные публикации. Я знала. Что они обязаны будут это рассмотреть. Особенно перед такой важной и потенциально скандальной публикацией.
К утру мир Андрея должен был рухнуть. И именно тогда я должна была уйти.
Утро. За окном, к удивлению, пробивалось солнце. Но его лучи казались чужими. Неспособными согреть меня изнутри. Я сидела на кухне. Допивала остывший, горький кофе. В моей душе царила странная смесь опустошения. И жуткой. Холодной решимости. Я ждала. Ждала звонка. Или крика.
И он не заставил себя ждать. Телефон Андрея, лежавший на кухонном острове, зазвонил. На экране высветилось «Главный Редактор — СРОЧНО».
Андрей, должно быть, только проснулся. Он выскочил из спальни. Его лицо было землистым. Волосы растрёпаны. А глаза красные от недосыпа и виски. Он схватил трубку.
— Алло… Что там?! — Его голос был хриплым. Полным раздражения. Но в нём ещё звучала привычная. Отвратительная надменность.
Я слышала истошный, пронзительный крик главного редактора из трубки. Слова прорывались сквозь шум: «Андрей Сергеевич! Что это за чертовщина?! Какой-то анонимный отчёт! Про ваш роман! Это же чистый плагиат! Стилистика… сюжетные ходы… а эти старые статьи ‘ЛитОко’?! Всё совпадает! Вы что, с ума сошли?! Мы же только что запустили рекламную кампанию! Вы нас подставили! Весь тираж под угрозой! Мы подаём иск о компенсации ущерба! Ваша репутация… она уничтожена! Вы понимаете, что вы натворили?!»
Андрей медленно опустил трубку. Его лицо было совершенно белым. Словно с него смыли всю кровь. Оставив лишь пепел. Он безвольно опустился на стул. Его руки безжизненно свисали по бокам. На большом плазменном телевизоре в гостиной, который он обычно включал по утрам, уже шли экстренные новости. Ведущая, с серьёзным лицом, говорила:
«…Крупный литературный скандал разгорается вокруг нового романа известного автора Андрея Волкова. Произведение, которое должно было стать бестселлером, оказалось под подозрением в плагиате. По неподтверждённым данным, анонимный эксперт представил неопровержимые доказательства заимствования текста из старых публикаций некоего ‘ЛитОко’. Издательство срочно приостановило печать, грозит судебными исками. Репутация Андрея Волкова находится под угрозой полного уничтожения…»
«ЛитОко». Мой анонимный псевдоним. Мои «бредни». Мой «набор букв».
Андрей поднял глаза. Посмотрел на меня, стоящую напротив. В его взгляде медленно, мучительно, как больная мысль, пробивалось понимание. Сначала шок. Потом неверие. А затем… чистый. Неразбавленный. Отравляющий ужас. Его губы дрогнули, но он не мог вымолвить ни слова.
— Это… это твои… — прошептал он. Его голос был едва слышен. Как шелест умирающих листьев. — Это твои бредни?! Твой набор букв?! Но… как?!
Я ничего не ответила. Просто молча смотрела на него. На его рассыпающуюся на глазах литературную карьеру. На его «гениальное» творение. Которое привело к потере всего его собственного. Потерял всё. Потерял из-за своей слепоты. Из-за своего высокомерия. Из-за того, что ударил меня по лицу. И назвал мою душу «бреднями». А я? Я была просто человеком. Который слишком долго молчал.
К утру Андрей потерял не только все права на «свой» роман. Но и репутацию. Его издательство подало на него в суд. Требуя многомиллионной компенсации за сорванную кампанию. И потерянную прибыль. Его «творчество» было уничтожено. А имя стало синонимом обмана. Он, который считал себя литературным гением, теперь был посмешищем. Его имя мелькало в заголовках рядом со словами «плагиат», «литературный вор» и «позор на века». Его «гениальное» творение обернулось скандалом. А мои «бредни» стали его приговором. Он сидел в гостиной, обхватив голову руками, бормоча что-то неразборчивое, бессвязное.
Я собрала свои вещи. Несколько книг по литературоведению. Которые когда-то вдохновляли меня. Все свои блокноты с идеями. Свой старый, но теперь незаменимый ноутбук. Свою рукопись – теперь уже настоящую. Мою. С моими пометками. Всё, что было моим. Всё, что он обесценивал и пытался присвоить. На столе, где когда-то он так грубо ударил меня и выхватил мою душу, я оставила короткую, но выстраданную записку:
"Ты прав, Андрей. Мои бредни — это просто набор букв. А я — бесполезная клуша. Тебе они не нужны. Но мне они нужны. Я ухожу. Свой голос я вернула. И найду свой путь".
И вышла из дома. Без сожалений. С чувством абсолютной. Неожиданной свободы. Которая звенела в воздухе, как чистое, никем не скованное слово.
Прошло полгода. Моя новая жизнь началась в маленькой, но удивительно светлой и уютной квартире. Которую я превратила в свой рабочий кабинет. Мой роман был опубликован. Под моим настоящим именем, Елена Волкова. И он стал бестселлером. Люди писали мне, что «этот роман стал их голосом». Что он «затронул самые потаённые струны души».
Мой бывший главный редактор, узнав о «скандале Волкова» и вспомнив мои старые работы по «литературному отпечатку», предложил мне вернуться в издательство. Но уже не рядовым редактором. А на совершенно новую должность – главы департамента по работе с молодыми авторами и предотвращению плагиата.
Моя первая задача? Разработка новой, расширенной методологии для выявления талантов и защиты их от недобросовестных заимствований. Основанной на моих «бреднях» и «наборе букв». Мой департамент назвали «Слово и Честь».
Недавно я случайно услышала об Андрее. Он потерял всё. Его репутация была уничтожена настолько, что ни одно издательство, даже самое мелкое, не хотело с ним работать. Его бывшие друзья-литераторы и фанаты отвернулись. Он жил в маленькой съёмной квартире. Пытаясь найти хоть какую-то работу. Но его имя было синонимом слова «плагиат» и «позор». Его «гениальность» привела его к полной нищете. Одиночеству. Забвению. Он, который ударил меня по лицу, теперь сам был разбит. Его душа опустошена. Его имя растоптано.
Я, бесполезная клуша с бреднями вместо таланта, добилась успеха. Успеха, основанного не на агрессии и наглости. А на глубоком знании литературы, этики и… правды. Успеха, который он так презирал. Но который оказался единственным путём к истинной ценности. К настоящему творчеству. Мой путь только начинался, и он был чист. Ясен. Без чьих-либо штампов или надменных оценок. Мои «бредни» звучали теперь в сердцах тысяч читателей, а его «наследство» превратилось в прах. Забытый и оплёванный. И я наконец-то почувствовала, что дышу полной грудью.