Йохан просыпался от того, что овцы блеяли тревожнее обычного. Воздух в его хижине, стоявшей на отшибе деревни Вайддорф, был густым и спертым, пахнущим дымом очага, влажной шерстью и кислым хлебом. Он был пастухом, как и его отец, и дед. Жизнь его текла медленно и предсказуемо, как воды тихой речки, огибавшей их поселение. Пока в тот туманный осенний день он не погнался за отбившимся ягненком на Каменное поле.
Поле это было древним и недобрым местом. Посреди него торчал гигантский, поросший серым мхом менгир — немой свидетель забытых времен. Ягненок юркнул за камень, Йохан, не глядя под ноги, бросился за ним, споткнулся о вывороченный корень и с размаху ударился виском о холодный, шершавый камень.
Боль была ослепительной. Мир поплыл, почернел перед глазами. Когда он пришел в себя, голова гудела, а в виске пульсировала тупая боль. Он поднялся, отряхиваясь, и пошел назад, к деревне, даже не подозревая, что несет в себе проклятие.
Первым, кого он встретил на окраине, была старая Марта, жена мельника. Она несла корзину с бельем. И над ее головой, в воздухе, горели огненные цифры: 14.10.1432.
Йохан замер, протер глаза. Цифры не исчезали. Они были прозрачными, как отблеск заката на воде, но неоспоримо реальными. Сегодня было двенадцатое октября.
— Марта, — голос его сорвался. — Ты… ты в порядке?
— Да как всегда, Йохан, — улыбнулась она. — Голова-то болит? Смотри, какой синяк.
Он прошел мимо, чувствуя ледяную тяжесть на душе. Через два дня старуху нашли мертвой в ее постели. Сосчитали — умерла от старости во сне.
Ужас начал медленно проникать в его сознание. Он видел цифры над всеми. Над своим сыном, двенадцатилетним Томасом, резвым и румяным, горело 03.11.1432. Через три недели. Над его женой, красавицей Эльзой, с ее усталыми, но добрыми глазами — 17.12.1432. Над лучшим другом, весельчаком и выпивохой Францем — 29.10.1432.
Йохан перестал спать. Он сидел ночами на своей кровати, вглядываясь в темноту, где над спящей Эльзой мерцал зловещий свет. Он не смел прикоснуться к ней, боясь, что прикосновение сотрет эти цифры, и она исчезнет прямо сейчас.
— Что с тобой, Йохан? — спрашивала Эльза, гладя его осунувшееся лицо. — Ты не ешь, не спишь. Как будто призрака увидел.
— Я… я вижу, Эльза, — бормотал он, отводя взгляд от горящей над ней даты. — Я вижу слишком много.
Первой его попыткой изменить судьбу стала история с Францем. Тот собирался на ярмарку в соседнее графство.
— Не езди, Франц, — умолял его Йохан, хватая за руку. — Останься. Прошу тебя.
— С ума сошел, дружище! — отмахнулся Франц. — Там лучший эль во всей округе! Вернусь через три дня.
Дата над ним горела 29.10.1432. День его возвращения. Йохан не отступал. Он подпоил Франца накануне так, что тот не смог подняться с постели. Телега уехала без него. Йохан выдохнул, чувствуя слабый прилив надежды. Но вечером того дня, когда Франц должен был вернуться, в деревню прискакал чужой всадник. Телегу с ярмарки настиг ливень, дорогу размыло, колесо съехало в овраг. Все купцы и возчики отделались ушибами. Все, кроме одного. Пьяный Франц, злясь, что проспал поездку, пошел в лес рубить дрова, поскользнулся на мокром склоне и сломал шею. Его нашли только через день. Дата смерти осталась неизменной.
Надежда в Йохане умерла, уступив место леденящему ужасу. Он попытался предупредить сына. Запер его в доме в тот день, когда над ним горело 03.11.1432.
— Сиди здесь! Никуда не выходи! — приказал он, его голос дрожал.
Томас, напуганный, кивнул. Йохан не отходил от него весь день. Но ближе к вечеру в доме стало душно, и мальчик, чтобы открыть ставню, встал на табурет. Табурет подломился. Томас упал, ударившись головой о край стола. Он не умер, но оглушительный удар, крик Эльзы и кровь на половицах стали для Йохана горькой насмешкой. Судьба не забрала жизнь, но взяла свою цену — мальчик навсегда остался хромым и немного заторможенным. Дата над ним изменилась. Теперь она гласила: 12.06.1450. Он должен был прожить долго, но искалеченным. И это было хуже.
Йохан сломался. Он перестал мыться, есть, выходить из дому. Он сидел в углу своей темной хижины и смотрел на людей, приходивших его проведать. Каждый был отмечен огненным клеймом. Сосед-кузнец, здоровяк, с 15.01.1433 над головой. Дочка старосты, цветущая девушка — 22.05.1432. Он видел, как деревня жила, любила, страдала, и над всем этим танцевал мертвый хоровод чисел.
— Он совсем рехнулся, — шептались соседи. — После того удара.
Эльза, с ее 17.12.1432, смотрела на него с жалостью и отчаянием. Она пыталась кормить его с ложки, но он лишь мотал головой, глядя на нее широко раскрытыми, безумными глазами.
— Ты горишь, — шептал он. — Ты вся в огне. Скоро… скоро погаснешь.
Он видел, как ее цифры становятся все ярче с каждым днем. Он знал, что случится. Сильный снегопад, крыша хлева просядет, она пойдет поправлять ее, сорвется… Он знал каждую деталь, как будто читал ее в книге. И не мог ничего сделать. Любая его попытка лишь приближала развязку или делала ее еще ужаснее.
В день, указанный над Эльзой, он не встал с постели. Он лежал и смотрел, как она, напевая, собирается уходить. Ее цифры пылали ослепительно, заполняя собой всю комнату.
— Не уходи, — простонал он в последний раз, но в его голосе не было надежды. Была лишь констатация факта.
— Успокойся, мой бедный, — мягко сказала она, поправила ему одеяло и вышла.
Он лежал и ждал. Ждал того самого крика с улицы, который уже звучал в его голове. Он смотрел на низкий потолок своей хижины, на закопченные балки, и видел сквозь них лишь бесконечные, безжалостные ряды цифр. Цифр над каждой живой душой в деревне, в графстве, в мире.
Он был пастухом. Но его стадо состояло из дат, а его пастбищем была вся грядущая вечность. И он был самым одиноким пастухом на свете, ибо знал час, когда каждую овцу из его стада поведут на заклание. И единственное, что ему оставалось — это безучастно наблюдать, как числа на его внутреннем небосводе гаснут одно за другим, приближаясь к его собственному, которого он, к своему ужасу, так и не увидел.
Чума. Страх. Инквизиция. Доктор Элиас обнаруживает, что настоящая зараза — не в бубонах, а в человеческой душе. Запретное знание из старого дневника — его единственный ключ к спасению. Но ключ этот отпирает дверь не в лабораторию, а на костер. Чтобы выжить, ему придется стать тем, кого он всю жизнь ненавидел, — еретиком. Читайте на Литрес.