После смерти мамы в мае 2024-го я больше года писала о своей тоске, отчаянии, о растерянности перед жизнью, о бессмысленности дальнейшего существования, о медицине, о философии, о психологии, о религии, я подняла такой пласт дум и чувств, что казалось, не осталось ни одной темы из горевания, которую бы я не затронула.
Шло время, то самое время, которое, по слухам, лечит. Почти полтора года нет мамы. Два маминых дня рождения без неë и два моих дня рождения без мамы. Если первые дни, месяцы, год боль затапливала меня, я вся была сплошной нарыв, то сейчас боль обустроилась, нашла себе место.
Раньше я была В горе, как в кратере вулкана, горе было всей моей жизнью. Потом я стала не в эпицентре горя, а С, рядом, горе стало не всей жизнью, а частью. И это не про время лечит, а про то, что жизнь берёт своë.
Как бы больно тебе не было - ты не умер, а значит, ты должен решать житейские вопросы по поддержанию своего существования. Этих вопросов много, они ежедневные, здесь и сейчас, насущные, они не могут ждать. И от этого они теснят горе, заполняя жизнь жизнью. Горе вынуждено отступать. Отступать, но не уходить.
Раньше, после смерти мамы, я чувствовала себя выброшенной из жизни. Мир видился словно через стекло, время будто остановилось. Казалось, что я в вакууме, в безжизненном пространстве, накрыта огромной стеклянной банкой, разделяющей мир на Я и ВСЕ остальные.
Я - настоящая, а все остальные - ирреальные, копошатся со своими мелочными хлопотами в этом бренном мире, забывая, что завтра жизнь - их собственная или близких - может оборваться и все их заботы станут ненужными и неважными.
Сейчас я чувствую себя по-другому. То ли этому поспособствовало время, то ли я наконец за много лет выспалась, то ли отпустил лютый страх и ответственность за маму, то ли успокоились нервы, то ли повлияло всë в совокупности.
Сейчас у меня такое чувство, будто горе локализовалось. Раньше я болела вся, сейчас боль сосредоточилась в одном месте. Иногда она даëт о себе знать, иногда я о ней забываю. Воспоминания о маме уже не оглушают лавиной отчаяния.
И ещë эта моя долгая работа души - горевание - привела к неожиданному результату. Стала крепнуть моя вера в то, что жизнь смертью не заканчивается, что смерть - это переход и будет Встреча.
Для меня смерть - это противоестественно, так не может, не должно быть. Психика у всех людей противится смерти, отказывается вместить этот ужас и спокойно принять, что человек, венец мироздания создан для того, чтобы в конце концов сгнить.
Смерть (в значении конец всему) настолько бессмысленна, что перечёркивает логику жизни. Зачем создана жизнь? Жить, чувствовать, накапливать багаж знаний, через многое пройти - и всë для чего: чтобы разложиться в земле? Не может такого быть. Не может смерть быть концом, и я верю в это всë сильнее и сильнее.
Но та светлая грусть воспоминаний, которая должна прийти на смену тоске - об этой светлой грусти я часто читаю в книгах и слышу от людей, ко мне не пришла. Может быть, ещë не время. Но скорее всего, я по-другому устроена, и у меня вместо невесомой грустинки будет щемящая печаль, чувство болезненное.
Я умею очень тонко отслеживать свои чувства, поэтому я понимаю, что моë горе не переплавилось в лёгкую грустинку (и это, наверно, на всю жизнь). У меня горе из всеобъемлющего стало локализованным, заняло своë место, забилось в щель и перестало во мне постоянно пульсировать, ежеминутно меня тревожить.
Мне всегда нравился Ю. Д. Левитанский, это один из моих немногих любимых поэтов. На днях читала его "Избранное", и мне там попалось стихотворение, которое очень точно отражает то, что я чувствую. Вот оно.
***
Говорили — ладно, потерпи,
время — оно быстро пролетит.
Пролетело.
Говорили — ничего, пройдёт,
станет понемногу заживать.
Заживало.
Станет понемногу заживать,
буйною травою зарастать.
Зарастало.
Время лучше всяких лекарей,
время твою душу исцелит.
Исцелило.
Ну и ладно, вот и хорошо,
смотришь — и забылось наконец.
Не забылось.
В памяти осталось — просто в щель,
как зверёк, забилось.
Горе иногда пощипывает, тянет порой, отдаётся тихим уколом, но я уже умею, могу с ним жить, не утопая в нëм. Мама всегда в моëм сердце, перед моими глазами. Она у меня существует как-то отдельно от горя. Горе даёт о себе знать временами, а о маме я помню не временами, а всегда. Мама кротко стоит рядом, за всеми моими делами, не тревожа меня присутствием.
Мир сейчас у меня не раскрасился заново во все цвета радуги, я не завиляла облегченно и радостно хвостом, не понеслась навстречу своему счастливому будущему, но всë же у меня появились планы, цели, мечты - как глобальные общественные, там и маленькие женские.
Меня поддерживает мысль, что маме было бы тяжело, если б она видела, что я отдаю жизнь погружению в горе. Если бы у меня была дочь, я бы после своей смерти желала ей огромного счастья, исполнения всего-всего и радовалась, что у неë всë это есть.
Уверена, что и моя мама мне этого желает. Мама меня растила и любила, столько нежности мне отдала точно не для того, чтобы я изводила себя после её смерти, билась в отчаянии до конца своих дней.
Надо жить в память о маме. Помнить о стараниях и любви мамочки: она любила меня для жизни, для счастья. Это не значит, что надо маму запихивать в угол памяти, начинать натужно радоваться и скакать оптимистом. Нет.
Это значит, что надо не складывать лапки, проживать день так, чтобы этим днём можно было порадовать маму, отплатить маме моим счастьем за все еë хлопоты, за вложенные в меня усилия, нежность и любовь. Надо жить, несмотря на... пережитое.