Артём стоял у окна в гостиной и чувствовал на себе колючий и неумолимый, взгляд, который принадлежал его теще, Виктории Петровне.
Она сидела на диване, прямая, как струна, с горделивой осанкой, не покидавшей ее даже в шестьдесят пять лет.
Руки женщины, изборожденные голубыми прожилками, лежали на коленях, пальцы слегка постукивали по бархатной обивке.
Она ждала уже несколько недель, а сегодня, видимо, решила, что ждать достаточно.
Ирина, жена Артёма, нервно перебирала бахрому диванной подушки, стараясь не смотреть ни на мужа, ни на мать.
— Ну что, Артём? — раздался наконец голос Виктории Петровны. — Вы определились?
Мужчина медленно обернулся. Он знал, о чем идет речь. Этот разговор висел над их семьей с самого дня свадьбы уже как два года.
— Определился с чем, Виктория Петровна? — спросил зять, намеренно используя полное, формальное обращение.
Женщина сжала губы. Ее тонкие, почти бескровные губы всегда складывались в такую складку, когда она была чем-то недовольна.
— Мы уже обсуждали. Мне не нравится, когда меня называют по имени-отчеству собственные дети. Это звучит холодно и чуждо. Ирина называет меня мамой. И я хочу, чтобы и ты меня так же называл.
Артём вздохнул. Он прошел через это множество раз. Объяснял, уговаривал, пытался найти компромисс.
— Виктория Петровна, — начал зять снова, стараясь говорить как можно мягче. — Я вас уважаю. Я ценю все, что вы делаете для нас, для Ирины. Но слово "мама"... Оно для меня не пустой звук. У меня была мама. Одна. Она умерла, когда мне было восемнадцать. Я не могу просто так взять и перенести это имя на другого человека. Это предательство.
— Предательство? — Виктория Петровна фыркнула. — Ты считаешь, что называть мамой женщину, которая приняла тебя в свою семью, заботится о тебе, как о родном, — это предательство? А я считаю предательством твое упрямство и нежелание стать по-настоящему своим!
Ирина подняла голову, ее глаза блестели от навернувшихся слез.
— Мама, пожалуйста, не надо опять... Артем, давайте не будем...
— Молчи, Ирина! — отрезала теща, даже не глядя на дочь. — Это между мной и твоим мужем. Точнее, человеком, который называет себя твоим мужем, но при этом отказывается от простейших знаков семейной близости.
Артём почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Внутри него начали закипать гнев и обида.
— Знаков близости? — он сделал шаг вперед. — А что, по-вашему, является знаком близости? То, что я работаю на двух работах, чтобы мы могли снять нормальную квартиру и не ютиться здесь, с вами? То, что я встаю в шесть утра, чтобы проводить Иру на работу и встретить ее вечером? То, что я помню день рождения вашей сестры и всегда помогаю вам починить кран или передвинуть мебель? Это — не знаки? А вот произнесенное под дулом пистолета слово "мама" — это да, главный показатель?
Он говорил громче, чем планировал. Виктория Петровна выслушала его, не шелохнувшись. Ее лицо было каменным.
— Всё это — обязанности, Артём, бытовые мелочи. А семья держится на духе родства. И пока ты не назовешь меня мамой, ты для меня чужой! Чужой в моем доме!
— В вашем доме? — Артём горько усмехнулся. — А я-то думал, что это наш с Ирой дом.
— Это мой дом! — женщина ударила ладонью по подлокотнику дивана. — Куплен на мои деньги и в нем мои вещи! И только я решаю, кто здесь свой, а кто — чужой!
В комнате снова воцарилась тишина. Артём посмотрел на Иру. Она беззвучно плакала.
Муж любил ее, любил ее доброту, беззащитную улыбку и наивную веру в то, что все можно уладить.
Но в этой ситуации она была беспомощна. Ирина всегда была под каблуком у властной матери, и даже замужество не стало для нее настоящим освобождением.
— И что же вы предлагаете, Виктория Петровна? — тихо спросил Артём, уже заранее зная ответ.
— Я предлагаю тебе сделать выбор, — голос ее вновь обрел ледяное спокойствие. — Или ты становишься частью этой семьи и начинаешь называть меня мамой, без всяких условий и оговорок... Или ты уходишь от Ирины, уходишь из нашей жизни.
Слово "нашей" прозвучало особенно цинично. Артём почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Он посмотрел на жену.
— Ира? И что ты скажешь? Ты, действительно, готова меня отпустить из-за этого абсурдного требования?
Ирина подняла на него заплаканные глаза. В ее взгляде читался страх, растерянность и безысходность.
— Артем... Я не знаю... Мама... она не шутит. Она права, это же просто слово. Почему ты не можешь? Ради нас? Ради нашего будущего?
Эти слова ранили его больнее, чем любой ультиматум Виктории Петровны. Собственная жена не встала на его защиту и выбрала сторону матери.
— Это не просто слово, Ира, — прошептал он. — Если я предам свою мать сегодня, то кого я предам завтра? Тебя?
— Не драматизируй! — встряла Виктория Петровна. — Никто не требует от тебя предавать память твоей покойной матери. Я требую уважения к себе. Здесь и сейчас.
— Уважение нужно заслужить, а не требовать его, как данность! — выкрикнул Артём, теряя последнее самообладание.
— Вот видишь, — Виктория Петровна с торжеством в голосе обернулась к дочери. — Вот оно, его истинное лицо. Он не считает, что я заслужила его уважение после всего, что для вас сделала.
Артём понял, что это тупик. Он смотрел на Ирину, умоляя ее взглядом о поддержке, о каком-то знаке, что она готова бороться за их семью.
Но женщина лишь покорно опустила голову и снова уткнулась в подушку. В голове у Артёма пронеслись воспоминания.
Их первая встреча, застенчивая улыбка Иры, их совместные планы на будущее, мечты о детях...
Они строили свой маленький мирок, в который постоянно вмешивалась Виктория Петровна.
Она не отпускала дочь ни на шаг. И сейчас требовала окончательного выбора ее стороны.
Артём медленно прошел в прихожую. Он взял с вешалки свое старое потертое пальто.
— Артем? Куда ты? — испуганно спросила Ирина, поднимаясь с дивана.
Муж не ответил. Он надевал пальто, чувствуя, как с трудом держится на ватных ногах.
— Вот и отлично, — сказала Виктория Петровна. — Наконец-то все встало на свои места. Пусть подумает, без упрямства и гордыни.
Артём повернулся и посмотрел на них: на свою плачущую жену и на ее мать, уверенную в своей победе.
— Я не буду вас называть мамой, Виктория Петровна, — сказал он тихо, но очень четко. — Никогда. Потому что моя мама учила меня быть честным. В первую очередь — перед самим собой, — добавил мужчина и посмотрел на Ирину. — Прости, но я не могу жить в семье, где любовь и право называться семьей зависят от одного-единственного слова. Где меня любят не за то, кто я есть, а при условии, что я стану другим.
Артем открыл дверь. В квартиру ворвался холодный воздух с лестничной клетки и шум дождя.
— Артем! Подожди! — закричала Ирина, делая шаг к нему.
Но ее остановил резкий голос матери.
— Ирина, стой! Не унижайся. Он сделал свой выбор. Он предпочел свои принципы тебе.
Артём вышел на площадку, не оглядываясь. Он услышал, как дверь захлопнулась за его спиной.
Мужчина спустился по лестнице и вышел на улицу, под холодный ноябрьский дождь.
Капли тут же стали стекать за воротник, но Артем почти не чувствовал холода. Внутри у него была пустота.
В это время в квартире на третьем этаже Ирина рыдала, уткнувшись лицом в спинку дивана. Виктория Петровна подошла к ней и положила руку на ее плечо.
— Успокойся, дочка. Он тебя не стоил. Настоящий мужчина не ушел бы. Он бы нашел в себе силы уступить ради женщины, которую любит. Мы найдем тебе другого, того, который не будет чужим в нашей семье.
Ирина ничего не ответила. Она просто плакала, понимая, что только что потеряла самого важного человека в своей жизни.
Ей хотелось возразить матери, но женщина, как всегда, не нашла в себе на это сил.
Супруги развелись через месяц. Делить им было нечего, поскольку жили они все эти два года в квартире Виктории Петровны.