Тишину в палате разрывал лишь размеренный, сиплый хрип аппарата ИВЛ. Он дышал за Соню. Семь лет. Всего семь. Её ручка, испещрённая синяками от катетеров, лежала в его ладони, крошечная и невесомая, как птенец. Андрей смотрел на дочь и не видел в этом восковом личике ту самую девочку, что всего полгода назад гоняла во дворе с собакой. Лейкемия делала своё дело методично, как конвейер на его заводе.
Врач, молодой, с усталыми глазами, вызвал его в коридор.
Подписаться на мой ТЕЛЕГРАМ
— Андрей, мы сделали всё, что могли. Российские протоколы не помогают. Остается один вариант – экспериментальная терапия. В Германии.
— Какие шансы? — голос Андрея прозвучал хрипло, будто он не спал неделю. Он и не спал.
— Шестьдесят на сорок. Но это лучше, чем ноль. Стоимость... — врач вздохнул, — восемнадцать миллионов рублей.
Цифра повисла в воздухе, тяжёлая и нереальная, как полёт на Луну. Восемнадцать миллионов. Его зарплата — восемьдесят пять тысяч. Жены-учительницы — сорок. Их общие накопления за десять лет брака — четыреста тысяч. Смехотворная сумма.
Три месяца спустя. Их квартира превратилась в штаб спасения. Ольга, с осунувшимся лицом, днями напролёт сидела в соцсетях, отвечая на сообщения, координируя волонтеров. На столе лежала распечатка: «Собрано: 2 134 567 рублей». Героическая, нищенская сумма. Капля, исчезающая в пустыне.
— Андрей, посмотри, — Ольга протянула ему планшет. — Ещё одна передача вышла. О нас. Люди пишут... такие добрые слова.
Он взял планшет. Под видео с плачущей Соней был лес комментариев: «Держитесь!», «Мы с вами!», «Соберём!». И тут же: «Развод лохов», «На Мерседес себе копят». Он швырнул планшет на диван.
— Слова... словами рак не вылечишь. Ей осталось полгода, Оль! Полгода! А мы тут за копейки кланяемся!
Он вышел на балкон, закурил. Город Воронеж шумел внизу, жил своей жизнью. Чужая, безразличная жизнь.
Из комнаты доносился хриплый кашель Сони. Звук, вгоняющий в ледяной пот.
На следующее утро он шёл на завод. Путь лежал мимо свежепостроенного храма. Какой-то бизнесмен внес «церковный взнос» — пятнадцать миллионов. Один взнос. Сумма, равная жизни его дочери. Андрей остановился, сжал кулаки. В висках стучало: «Несправедливо. Несправедливо. Несправедливо».
Июль 2020-го. Завод гудел, как улей. Шла модернизация. Бюджет — восемьдесят миллионов. Андрей контролировал все платежи подрядчикам. Он сидел в своём кабинете и смотрел на экран. Деньги текли рекой. Миллионы на оборудование, на запчасти, на монтаж.
В дверь постучали. Вошёл начальник отдела снабжения, Колесников.
— Андрей Викторович, по контракту с «ТехноПрогрессом» всё чисто, подписывайте.
Андрей машинально поставил подпись.И вдруг его осенило. «ТехноПрогресс». Солидное название. А если бы его не было?
Когда Колесников ушёл, Андрей закрыл дверь на ключ. Его руки дрожали. Он открыл базу данных, нашёл старый, заброшенный договор с фирмой-однодневкой, которую когда-то использовали для «серых» схем. «ООО "Вектор-Сервис"». Он стёр старые данные и начал вбивать новые. Фиктивный договор на поставку запчастей. Сумма: 15 000 000 рублей.
Он работал всю ночь, с методичностью маньяка. Создавал технические задания, акты выполненных работ, счета-фактуры. Всё было идеально. Всё было под его контролем. Он был не вором, он был человеком, конструирующим спасательный плот для своей дочери из чужих денег.
Через неделю деньги упали на подставной счёт. Ещё через три дня, через цепочку обналичивания, лежали в его старом дипломате. Пятнадцать миллионов. Плюс два со сбора и накопления. Хватит.
Он пришёл домой под утро. Ольга спала, прижавшись к Соне. На столе лежал листок с её корявыми буквами: «Папа, Мама, Я».
Андрей сел на пол в прихожей, прислонился лбом к холодной двери и тихо, беззвучно, зарыдал.
Август. Они летели в Германию. Соня, под действием лекарств, смотрела в иллюминатор.
— Пап, а мы правда попадем в рай? — тихо спросила она
— Что ты, солнышко? Мы в Германию летим, в клинику.
— А я слышала, как мама плакала... говорила, что мы всё для тебя продадим, только бы ты осталась жить.
Андрей сглотнул ком в горле. Он продал не вещи. Он продал душу.
Клиника под Штутгартом была стерильным раем. Немецкие врачи, с их педантичной уверенностью, начали терапию. Первые две недели — улучшение. Анализы шли вверх. Ольга смеялась, в её глазах снова появился свет.
— Видишь? — говорила она, сжимая его руку. — Всё получится. Ты наш герой. Ты всё сделал.
Андрей молчал. Слово «герой» обжигало его, как клеймо.
Сентябрь. Резкий слом. Температура под сорок. Сепсис. Организм, истощенный годами борьбы, не выдержал химической атаки. Экспериментальная терапия оказалась ядом.
Он стоял у палаты, глядя, как врачи борются за жизнь Сони. Ольга рыдала у него на груди.
— Почему? Почему? Мы же всё сделали! Украли... — она закусила губу, осознав, что сказала вслух.
Они не смотрели друг на друга. Виноваты были оба. Он — в краже. Она — в молчаливом согласии.
28 сентября, ночь. Сердце Сони остановилось. Просто перестало биться. Тишина после монотонного писка монитора была оглушительной.
Похороны в Воронеже были быстрыми, под мелким дождём. Андрей стоял у могилы, не чувствуя ничего, кроме ледяной пустоты внутри. Пятнадцать миллионов. Украл. Дочь умерла. Формула его жизни свелась к этому уравнению.
В октябре, как он и ожидал, на завод приехали аудиторы. Его вызвали в кабинет к директору.
— Андрей, — директор, седой мужчина, когда-то бывший его наставником, смотрел на него с тяжёлым недоумением. — Объясни это. «Вектор-Сервис». Пятнадцать миллионов. Компании нет. Запчастей нет.
Андрей молча кивнул.
— Где деньги, Андрей? — голос директора дрогнул. — На женщин? На казино?
— На дочь, — тихо сказал Андрей. — У неё был рак. Лечение в Германии. Она умерла.
Он достал из портфеля папку и положил на стол. Свидетельство о смерти, немецкие счета, визы. Директор отодвинул папку, как отодвигают что-то ядовитое.
— Боже правый... Я бы... Я бы сам тебе дал! Почему не сказал?!
— Дали бы пятнадцать миллионов? — впервые Андрей поднял на него глаза.
— Из казны завода?
Директор отвёл взгляд. Ответ был красноречивее любых слов.
На суде в декабре царила атмосфера спектакля-абсурда. Адвокат, молодой идеалист, говорил о высшей мере справедливости — спасении ребенка.
— Мой подзащитный не обогатился! Он отдал всё, включая свою честь, за шанс дочери!
Прокурор, женщина с жёстким лицом, парировала:
— Преступление не перестаёт быть преступлением от того, что у него благое оправдание. Если каждый начнет ворвать, спасая своих детей, рухнет вся система.
Приговор — шесть лет общего режима. Возместить ущерб. Квартиру и машину продали. Долг сократился до семи миллионов. Ольга на последнем заседании смотрела на него пустым взглядом, а после подала на развод. В 2022-м она уехала. Его письма оставались без ответа.
2025 год. Колония в Липецке. Рассвет. Андрей стоит у станка в швейном цеху. Монотонный гул. Запах ткани и пота. Зарплата — шесть тысяч. Он давно перестал что-либо чувствовать. Пустота внутри затянулась коркой, прочнее бетона.
Ему сорок два. Через год выйдет. С долгом в шесть миллионов (проценты капают исправно). Без жены. Без дочери. Без дома.
Иногда ему снится сон. Он не в Германии и не в колонии. Он стоит на заводском дворе, и к нему бежит Соня, смеясь. Здоровая, румяная. А он поднимает её на руки, и она шепчет ему на ухо: «Папа, а зачем ты украл те деньги? Я бы и так выздоровела».
Он просыпается от собственного крика, заглушаемого гулом вентиляции. И смотрит в решетчатое окно, за которым — та же бесконечная, серая жизнь. Украл пятнадцать миллионов, чтобы спасти дочь. Дочь умерла. Сидит шесть лет. Больше ему ничего не принадлежало. Даже его собственная вина.
Подписывайтесь на мой ТЕЛЕГРАМ канал ⬇️