— Ну, здравствуй, родная деревушка, — шепчу я. — Давно не виделись. Целых пять лет.
Плавно жму на газ. «Лада» ползет по заросшей дороге, колеса мягко шлепают по бурьяну, хлещущему по днищу. А ведь когда-то здесь была укатанная грунтовка. Помнится, на отцовской «Волге» мы неслись по ней, подбрасывая к небу клубы пыли.
Теперь от деревни остался лишь призрак. Избы, словно старухи, согнулись в немом поклоне, вросли в землю. Крыши провалились, окна зияли слепыми глазницами. И главный вопрос, сверливший мозг всю дорогу, зазвучал с новой силой: На кой черт я здесь? Ответ был прост, как выбитый камень: посмотреть, цел ли дом. Войти. Посидеть за тем самым столом. А потом – на кладбище. Поговорить с мамой и папой. Сказать им, что у них выросла внучка. Что у меня есть Лена. Семь лет в браке, и ни одной настоящей ссоры. Слишком хорошо, чтобы быть правдой? Возможно. Но это была моя правда.
Вот и он, родимый. Белая штукатурка облезла, как проказа. Калитка висит на одной жиле, удерживаемая лишь тем самым лиственничным столбом, что мы с отцом вкапывали. Помню, он тогда сказал: «Этот столб, Жень, простоит дольше нас всех». Черт возьми, он оказался прав.
Заглушил двигатель. Тишина обрушилась на уши свинцовой гирей. Воздух, густой и сладковатый от запаха трав, ударил в ноздри. Протоптал дорогу к крыльцу – трава была по пояс, цепкая, будто не желающая меня пропускать.
Сделал шаг на крыльцо. Раздался влажный хруст, и нога, пробив гнилушки, резко ушла вниз. В мозгу взорвалась ослепительная вспышка боли. Я поднял ногу и увидел: ржавый гвоздь, торчал из подошвы ботинка. Тело сжалось в спазме. Сквозь зубы, на одном выдохе, вытащил его.
Вернулся к машине, обработал ногу и назад, к крыльцу.
Рука сама потянулась к старому сливу над дверью. Пальцы нащупали холодный, шершавый металл. Ключ. Я спрятал его туда после похорон. В тот день, который врезался в память, как заноза.
Сижу на работе, смотрю в потолок. Телефонный звонок. Отвечаю – и сразу истеричный голос соседки, захлебывающийся слезами и ужасом. Из этого водоворота я выловил лишь одно: родителей нет. Все бросил, и помчал к ним. Тогда я жил в соседнем городке, дорога заняла не больше часа. Как потом сказали в морге, они угорели. Закрыли трубу и уснули. Угли в печи, сделали своё дело. Глупая, деревенская, постыдная смерть. Я не мог их винить. Я мог только бежать.
Смахнул предательскую слезу, вставил ключ в скрипящий замок. Дверь со скрипом поддалась. Воздух был спертым, густым от пыли. Она ворвалась в легкие, вызвав приступ сухого, лающего кашля.
В доме царил полумрак. Я дернул за штору у окна – ткань распалась в руках, и внутрь хлынул столб мутного света. В его луче миллиарды пылинок закружились в немом, безумном танце. Комната, спальня… Все было на своих местах. Ничто не изменилось. Застывший мираж прошлого.
«Сегодня приберусь. Заночую. Завтра схожу на кладбище. Послезавтра – домой». Решение пришло само собой. Ехать предстояло сутки. После их смерти я сбежал в другой город, подальше от этого горя, злясь на них за то, что бросили. Психанул. Потом пришло прощение. Появилась Лена. Последний раз я был здесь, когда она была на шестом месяце…
Поднялся из-за стола – будто мешки с песком на плечи взгромоздили. Взял ведра и пошел к колонке. Авось, встречу кого из живых. Пока ехал, не видел ни души. Деревня вымерла.
Шел по безлюдной улице, заглядывая в темные окна. Ни движения, ни звука. Вот и колонка, ржавая, одинокая.
Подошел, потянул рычаг. Изнутри донеслось бульканье, и тонкая струйка побежала в ведро. И в этот момент справа раздался скрип. Резко повернул голову.
На крыльце соседнего дома стояла старуха. Смотрела на меня невидящим, остекленевшим взглядом, полным немого укора.
— Здравствуйте! — крикнул я, вздрагивая от собственного голоса. — Как здоровье?
Не помню я, кто тут живёт.
Снова налег на рычаг. Не прошло и минуты, как почувствовал – кто-то стоит прямо за спиной. Резко обернулся и отшатнулся. Она была тут, в двух шагах. Как она подобралась так бесшумно?
— Здравствуйте, — снова выдавил я, по спине пробежали мурашки.
— А ты кто будешь? — ее голос был сухим, как шелест прошлогодней листвы. Брови нахмурены, взгляд буравчик.
— Я Женя. Приехал родителей навестить.
— Женька! — ее крик был похож на воронье карканье. — Уж и не признала! Я ведь Марфа Никитична! Помнишь, как ты к моим блинам с малиновым вареньем пристрастился?
Память услужливо подкинула образ: теплая кухня, сладкий запах, улыбка женщины.
— Помню, — выдавил я улыбку и, машинально, обнял ее костлявые плечи. — Разве такое забудешь? А вы одна тут?
— Одна, — ответила она, и в ее глазах что-то мелькнуло. Что-то не то.
— Почему к детям не уедете?
Она медленно покачала головой, и ее взгляд скользнул куда-то за мою спину.
— Не могу я никуда уехать, милок. Нет у меня детей. Погибли они, — ее голос стал тихим, она смотрела куда-то в сторону сада.
Слова повисли в воздухе тяжелым, ядовитым облаком.
— Простите. Я не знал.
Ведро наполнилось. Я убрал его, поставил второе. Молчал. Язык прилип к нёбу. Какие тут найдешь слова?
— Ты как воды наберешь, заходи. Чаю попьём. Расскажешь, как живешь, — ее просьба прозвучала как приказ, высеченный на камне.
— Обязательно зайду. Только дома приберусь.
— Пойду тогда, печь растоплю, воды вскипячу. Варенье твоё любимое, малиновое, достану. По такому случаю.
Она развернулась и поплелась к своему дому, словно тень, увлекаемая невидимой нитью. Я смотрел ей вслед, а на душе скреблись десятки кошек. Одна. Совсем одна. Ладно, хоть колонка еще жива — маленькая пощечина цивилизации в этом царстве забвения. Без нее тут и вовсе каменный век.
Вернулся в дом. Принялся за уборку с яростью загнанного зверя: смахнул пыльные саваны с мебели, выдраил полы, пока вода не почернела. Потом пошел за дровами. Сырые, холодные поленья. Печь нехотя разгорелась. Электричества не было, и эта мысль почему-то вызывала не бытовой дискомфорт, а первобытный страх.
Налил в закопченный чайник воды, поставил на плиту. Теперь — к Марфе.
Шагая по улице, я лихорадочно думал: как помочь? Забрать? Нереально. У меня двушка, ипотека. Оставался один выход — дом престарелых. Хоть не одна будет. Мысль показалась мне уродливой и предательской.
Толкнул дверь. В доме пахло сладким вареньем. Бабушки не было видно.
— Я пришёл! — голос прозвучал неестественно громко, нарушая зыбкую тишину.
Марфа вышла из спальни беззвучно, как призрак.
— А я уж думала, не придёшь. Книгу взяла почитать. Развлечений-то других нет. Садись, чай пить будем.
Мы просидели за столом до тех пор, пока за окном не почернело окончательно. Я пил чай с ее вареньем, и сладость застревала комком в горле. Я болтал о своем, о дочке, о жизни, и с ужасом понимал, что забыл о своем чайнике на раскаленной печи. «Подумаешь, выкипит», — отмахнулся я от тревожной мысли.
Потом были фотографии. Пожелтевшие карточки, на которых люди с мертвенными улыбками смотрели в никуда. Еще два часа пролетели в этом странном, заторможенном ритуале.
— Завтра еще зайду, — пообещал я, поднимаясь со скрипящего стула.
Свет от свечи отбрасывал на стены пляшущие тени.
— Заболтала я тебя, старуха, — она смотрела в черное окно. — Останься ночевать. Опасно ночью по деревне ходить.
— Спасибо, нет. Мне надо жене позвонить. Дочку увидеть. Да и бояться-то нечего. Мы тут одни, вроде как.
Она медленно повернула ко мне лицо. В ее глазах не было безумия. Был холодный, выстраданный ужас.
— Не одни… — прошептала она. — Ночью тут черти бегают. Не хотела пугать. Но ты должен знать. Останься. Я не шучу.
Мое сердце ёкнуло, но я подавил страх. Взрослый мужчина, поверить в сказки?
— Не боюсь я ваших чертей. Не волнуйтесь. Спокойной ночи.
Я вышел на крыльцо. Воздух был прохладным. Поднял голову к луне — огромной, безразличной, висящей в бархатной пустоте. В городе о таком небе и не вспомнишь.
Сзади щелкнул тяжелый засов.
«От одиночества бредит», — убедил я себя.
Достал телефон, включил фонарик. Узкий луч врезался во тьму, выхватывая из мрака кривые заборы. Я зашагал быстрее, стараясь не наступать на раненую ногу. И лишь изредка поглядывал на луну, чтобы сбросить давящий груз одиночества.
Опустил взгляд. И тут краем глаза поймал движение. Не плавное, не кошачье. Рывок. Я резко развернулся, тыча фонарем в сторону шороха. Ничего. Только колышется бурьян, будто кто-то только что пролез.
Тишина стала звенящей. По спине побежал ледяной мурашек.
Я двинулся дальше, сканируя пространство. Снова шевеление, уже слева. Высокая трава качалась, как будто по ней пробежала стая невидимых крыс.
«К черту это!» — мысль застучала в висках. Я не герой фильма ужасов, чтобы лезть в эту тьму. Какая-нибудь собака или кошка…
Я повернулся к дороге. И застыл.
По дороге, в нескольких метрах от меня, промелькнула тень. Низкая, быстрая, не человеческая. Не успев разглядеть, я инстинктивно шарахнулся в сторону. Сердце забилось как бешеное.
Я почти побежал, хромая, горячая боль в ноге пронзала мозг при каждом шаге. Смотрел только вперед, на дом. Только бы дойти.
И тут услышал. Позади. Быстрые, семенящие, влажные шажки. Не один, а много.
Я прибавил ходу. Шажки ускорились, приблизились, вот они уже совсем рядом, я чувствую их за своей спиной, слышу их частое, прерывистое сопение…
Резкая, обжигающая боль в руке заставила меня вскрикнуть. Я забыл о ноге, забыл обо всем на свете, отпрыгнул вперед и, теряя равновесие, развернулся едва устояв на ногах.
Луч фонаря выхватил их.
Они стояли. Невысокие, чуть выше метра, с телами, черными как деготь, впитавшими в себя весь свет ночи. Их позы были неестественно скрюченными, как у детей, но в этих детях не было ничего человеческого. Длинные, изогнутые когти блестели на концах пальцев рук и ног. Головы — лысые, обтекаемые, с двумя короткими, толстыми рожками. Ушей не было, лишь темные щели. И глаза… Их глаза не отражали света. Они горели изнутри тусклым, алым огнем, как тлеющие угли в печи.
Они замерли, впиваясь в меня взглядами. Из глоток доносилось низкое, булькающее урчание, словно у них внутри переваривались камни. Так они, наверное, и общались.
Из черной гущи травы выползли еще. Теперь их было с десяток, не меньше. Они вертели головами с противной, птичьей резкостью, будто черепа держались на стержнях, а не на позвоночниках. Один, покрупнее, выступил вперед. Его коготь, длинный и изогнутый, как серп, ткнул в мою сторону. И он взвизгнул.
Это не было криком. Это был визг разрываемого металла, смешанный с плачем младенца и кошачьим воплем. Все звуки мира, рожденные от боли, спрессовались в один, пронзающий барабанные перепонки.
И они рванули.
Сказать, что я испугался — ничего не сказать. Я побежал так, как не бегал никогда, запредельно, на разрыв аорты. Но они были быстрее. Я чувствовал, как их когти, холодные и острые, как иглы, впиваются в спину, в бедра, в ноги. Особенно в ноги — они пытались подсечь, повалить, как стая волков валит лося.
Вот она, машина, белый призрак спасения. Но я не добежал. Споткнулся о что-то — о корень, о камень, или одна из тварей подставила подножку. Я рухнул на землю, и боль от гвоздя ворвалась в мозг новым, яростным пожаром.
Перевернулся на спину и инстинктивно прикрыл лицо руками. И вовремя — один из чертей прыгнул, целясь когтями прямо в глаза. Я почувствовал, как они скребут по коже рук. Он хотел меня ослепить.
Я взревел и ударил наотмашь, не целясь, вложив в удар весь свой страх. Кулак угодил во что-то упругое и хрящеватое. Тварь с писком отлетела, а я, рыча, поднялся на ноги. Но было поздно. Они взобрались на меня, как обезьяны на дерево. Один вцепился в спину, другие повисли на ногах и руках, оттягивая кожу и мышцы.
Я закрутился волчком, пытаясь сбросить этот жуткий, пищащий груз. Не выходило. Держались мертвой хваткой. Тогда я, ковыляя, потащил их к машине. Белый багажник был маяком в этой тьме.
Разбежался и со всей дури ударился о металл спиной. Раз. Сзади раздался хлюпающий хруст и тонкий визг. Два. Несколько тел шлепнулись на землю. Руки высвободились.
Я начал сдирать их с себя. Ощущение было отвратительным, незабываемым — будто хватаешь холодных, жирных кукол, обтянутых резиной. Их кожа была влажной и скользкой, как у рыб, пахшей гнилой землей и медью.
Одного швырнул о дверцу, оставив вмятину. Второго отбросил в забор, третьего пнул так, что он отлетел в бурьян. Подскочил к ветхому забору, выдрал из него полугнилую доску.
— Убью! — заорал я, и голос сорвался в истерический вопль. — Убью, твари!
Я молотил палкой по воздуху, чувствуя, как она то и дело попадает по чему-то мягкому и хрупкому. Они отскакивали, шипя, как масло на раскаленной сковороде, но не уходили. Кружили вокруг. И, кажется, впервые столкнулись с сопротивлением. Я был не беспомощной жертвой. Я был разъяренным зверем.
Палка с треском надломилась. Используя последний шанс, я пятясь, отступил к калитке. Рванул ее на себя, вбежал, швырнул в них обломок и захлопнул. Щелкнул старый крючок. И побежал к дому, не оглядываясь.
Вбежал в дом и захлопнул дверь. Засов с грохотом упал на свое место. Я прислонился к косяку, сердце колотилось так, что вот-вот выпрыгнет из груди. В доме стояла кромешная тьма и тишина, которую нарушало моё хриплое дыхание.
Я не стал искать свечи. Дошёл до дивана, накрылся старым, пропахшим пылью пледом с головой и замер. Снаружи доносилось шуршание. Быстрые шажки. Они бегали под окнами, царапали стены. Они могли бы разбить стекла — но не делали этого. То ли ума не хватало, то ли их что-то удерживало.
Все тело горело огнем, кровь сочилась по рукам и ногам, но страшнее боли была, усталость. Сознание уплывало.
Утро пришло серое и безразличное. Я поднялся с дивана, каждое движение отзывалось болью. Подошел к окну. На руке зияла глубокая, рваная рана. Ноги были исполосованы царапинами.
Вышел во двор. Машина стояла на месте, на двери — темные подтеки и вмятины. Телефон валялся у калитки, с разбитым экраном и севшим аккумулятором. Достал из машины аптечку и обработал раны.
Потом вернулся в дом, собрал фотографии, вышел и запер дверь на ключ. Навсегда.
Заехал к Марфе. Сидел у нее около часа, пил горячий, сладкий чай и расспрашивал о чертях. Она и сама не знала, откуда они взялись. Появились три года назад, словно проросли из самой земли. Утащили с десяток человек. Остальные, кто мог, уехали. А она осталась. Некуда.
Я уговаривал ее, умолял, почти кричал. Но она лишь покачала своей седой головой.
— Никуда я не поеду. У меня подполье полное солений. Дров на десять зим. Поживу еще. В дом они не сунутся. А я их… не боюсь.
В ее глазах я увидел не безумие, а какую-то древнюю, стоическую покорность судьбе. С ней было бесполезно спорить.
Потом заехал на кладбище. Я постоял у родительских могил минут десять, но слов не было. Только тишина и чувство, что я прощаюсь навсегда.
И я поехал домой. К жене. К дочке.
А в деревню я больше не вернусь. Разве что с огнеметом. Как убийца чертей. Как единственный, кто выжил, чтобы рассказать эту историю. Но рассказывать я ее не буду. Никогда.
Благодарю за внимание.