– Сережка в субботу приезжает, – Вера Николаевна поправила потершую сумку-сетку на плече. – Хочу молока ему свежего купить, деревенского. А оно, Тамарочка, как золото стало. На все пенсии не хватает.
Тамара Семеновна кивнула, тяжело ступая по потрескавшемуся асфальту Старого Поселка. Ноябрьский ветер трепал полы их курток, гнал по тротуару пожухлые листья.
– Да уж, Верочка. Цены-то какие, – она прищурилась хитро. – А я вот приспособилась. Беру свою бутылочку, понимаешь? И в магазине, у витрины, если народу мало, можно чуть-чуть перелить. Из большого пакета. Совсем немножко. Кто заметит?
Вера Николаевна остановилась, посмотрела на подругу с недоумением.
– Как это перелить? Это же... воровство?
– Да что ты! – Тамара махнула рукой. – Какое воровство! Они там молока на тонны закупают. А мы, старухи, на одних крупах сидим. Я тебе говорю: никто не видит. Главное, быстро. Я уже три раза так делала. И сливки брала, и масло растительное. Для здоровья надо, а денег нет.
Вера Николаевна молчала. Внутри что-то екнуло, противно и страшно. Она всю жизнь честно проработала на фабрике «Рассвет», никогда даже обрезков ткани домой не приносила. А сейчас подруга ей советует красть.
Магазин «У Дарьи» встретил их теплым воздухом, пахнущим свежим хлебом и чем-то химическим, моющим. Дверь скрипнула. За прилавком Катя, молоденькая продавщица, раскладывала печенье. Устало так раскладывала, механически.
Вера Николаевна взяла корзинку. Пошла по проходу. Гречка самая дешевая, хлеб вчерашний со скидкой, масло сливочное… нет, дорого. Маргарин возьму. Для Сережи кашу сварю. Она считала в уме: пенсия уже почти вся ушла на коммуналку и лекарства от давления. Осталось на неделю триста рублей. Триста на все.
Тамара Семеновна куда-то отошла, шуршала пакетами у овощей. Вера Николаевна подошла к молочной витрине. Холод от нее веяло, неприятный такой, влажный. Пакеты с молоком стояли ровными рядами. «Лукоморье», «Веселая ферма», «Утренняя роса». Цены кусались. Литр хорошего молока, деревенского, стоил почти сто двадцать рублей.
Сережа любил молоко. Он приезжал редко, дочка Лена с мужем работали много, некогда им было. А когда приезжал, то пил молоко большими глотками, и губы у него белые становились, и глаза счастливые. «Бабушка, у тебя всегда самое вкусное молоко!» – говорил он. И Вера Николаевна таяла, готова была последнее отдать, только бы внучек радовался.
Она стояла перед витриной, и руки сами нащупали в сумке стеклянную бутылку. Чистую, пустую. Она взяла ее с собой для... для чего? Сама не знала. Вроде как если найдется молоко на разлив дешевое, то перелить можно. Но молока на разлив не было.
Сердце забилось часто, мелко. Вера Николаевна оглянулась. Тамара возилась с капустой на другом конце зала. Катя за прилавком склонилась над телефоном. Других покупателей не было. Только она и ряды холодных пакетов.
«Это воровство», – прошептала она себе. – «Нельзя».
Но пальцы уже дрожали на горлышке бутылки. «Для Сережи. Всего чуть-чуть. Никто не заметит. Пакет большой, трехлитровый. Я возьму грамм двести, не больше. Это же для внука. Он так ждет. Он так любит молоко».
Руки стали мокрыми и холодными. В глазах потемнело на секунду. Вера Николаевна схватила пакет молока «Лукоморье», самый дорогой, самый жирный. Деревенское. То самое. Поставила его на полку, прикрыв собой. Достала из сумки бутылку. Пальцы не слушались, крышка никак не поддавалась. Наконец провернулась. Она приоткрыла пакет, поднесла к горлышку бутылки.
Молоко полилось. Тонкой белой струйкой. Звук был громкий, казалось, оглушительный. Булькал, переливался. Вера Николаевна боялась пошевелиться. Ей казалось, что весь магазин слышит этот звук, что сейчас все обернутся, закричат: «Воровка! Держи ее!».
Сердце колотилось, как птица в клетке. Бешено так, больно.
Она быстро закрутила крышку на бутылке, сунула ее в сумку. Пакет с молоком, теперь чуть легче, поставила обратно на полку. Отодвинула его вглубь. Руки тряслись так, что едва удержала корзинку.
«Все. Сделано».
Вера Николаевна отошла от витрины, как во сне. Ноги подкашивались. Взяла еще пачку печенья для Сережи, самого дешевого. Положила в корзину. Пошла к кассе.
Катя подняла глаза от телефона, улыбнулась устало.
– Здравствуйте, бабушка.
– Здравствуй, деточка, – Вера Николаевна еле выдавила из себя слова.
Касса пищала, пробивая товары. Гречка, хлеб, маргарин, печенье. Катя называла цены. Вера Николаевна смотрела на ее молодое лицо, на усталые добрые глаза. Эта девочка ей доверяет. А она... она украла.
«Она не знает. Никто не знает. Только ты».
– Двести восемьдесят три рубля, – сказала Катя.
Вера Николаевна протянула деньги. Пальцы дрожали. Катя ничего не заметила. Дала сдачу, семнадцать рублей. Положила покупки в пакет.
– До свидания. Хорошего дня.
– Спасибо, милая. И тебе, – прошептала Вера Николаевна.
Она вышла из магазина. Холодный ветер ударил в лицо. Тамара Семеновна ждала на улице, жевала пряник.
– Ну что, взяла? – спросила она с ухмылкой.
Вера Николаевна кивнула. Не могла говорить.
– Вот и молодец! Видишь, ничего страшного. Теперь внучок твой молочка попьет.
Они пошли обратно, по тому же тротуару, мимо тех же покосившихся заборов Старого Поселка. Тамара болтала о чем-то, о соседях, о ценах, о погоде. Вера Николаевна не слышала. Сумка с бутылкой казалась тяжелой, нестерпимо тяжелой. Как будто она несла не молоко, а камень. Камень, который давил на плечо, на сердце, на душу.
Дома она достала бутылку, поставила в холодильник. Молоко белое, густое, красивое. Для Сережи. Все для него.
«Я не воровка. Я просто... я просто хотела внуку хорошее молоко купить. У меня денег нет. Совсем нет. Это не воровство. Это... это забота».
Но слова звучали фальшиво даже в ее собственной голове. Совесть скреблась где-то внутри, тихо и больно. Вера Николаевна легла на диван, закрыла глаза. Не спалось. Перед глазами стояла молоденькая Катя с усталой улыбкой. И пакет молока. И ее собственные дрожащие руки.
Суббота пришла быстро. Сережа приехал с мамой утром, шумный, радостный. Обнял бабушку, закричал:
– Бабушка! Я так по тебе соскучился!
Вера Николаевна прижала его к себе. Маленький, теплый, родной. Для него. Все для него.
Лена, дочка, убежала по делам, оставила Сережу до вечера. Вера Николаевна накрыла на стол. Каша гречневая на маргарине, печенье, чай. И молоко. То самое молоко.
Она достала бутылку из холодильника, налила в стакан. Белое, густое, с пенкой. Сережа схватил стакан, выпил большими глотками. Потом еще один. Глаза счастливые, губы белые.
– Бабушка, какое вкусное молоко! – сказал он, вытирая рот рукой. – Ты всегда находишь самое лучшее! Спасибо!
Вера Николаевна сидела напротив. Смотрела на внука. Хотела улыбнуться, но губы не слушались. Хотела сказать что-то, но горло сдавило. Сережа сияющий, довольный. А она не может вымолвить ни слова.
«Самое лучшее», – эхом отдавалось в голове. – «Самое лучшее».
Украденное.
Она отвела взгляд. Посмотрела в окно, на серое ноябрьское небо. На голые деревья за домом. Вкус молока, который так нравился Сереже, горчил у нее во рту. Не молоко даже, а что-то другое. Горькое. Едкое. Стыд.
Внук что-то рассказывал, про школу, про друзей. Смеялся. Вера Николаевна кивала, но не слышала. Перед глазами стояли ряды молочных пакетов в магазине «У Дарьи». И ее руки, дрожащие, крадущие.
«Я сделала это для него. Для Сережи. Я хотела, чтобы он был счастлив».
Но радость внука не грела. Она обжигала. Каждое его слово, каждая улыбка. «Ты всегда находишь самое лучшее». Находит. Нет, не находит. Крадет.
Сережа допил молоко, потянулся за печеньем. Вера Николаевна смотрела на него и не могла поднять глаз. Не могла смотреть ему в лицо. В эти честные, доверчивые глаза. Он верил ей. Он любил ее. А она...
Улыбка застыла на ее лице, неживая, деревянная. Внук не замечал. Он был счастлив. А она сидела напротив и чувствовала, как что-то внутри медленно рушится, осыпается. Самоуважение. Честность. То, чем она гордилась всю жизнь.
За окном начинал накрапывать дождь. Мелкий, холодный, ноябрьский. Вера Николаевна смотрела на капли, размывающие стекло. И понимала: теперь, когда она знает, как это просто, как это легко, она сделает так снова. В следующий раз, когда денег не хватит. И еще раз. И еще.
Сережа засмеялся чему-то, потянулся к ней через стол:
– Бабуля, ты чего молчишь? Ты заболела?
Вера Николаевна покачала головой. Нет. Не заболела. Просто больше не может смотреть ему в глаза. Просто вкус молока, которым он так доволен, для нее отравлен. И радость его, такая чистая и светлая, смешана теперь с ее собственным стыдом.
Она протянула руку, погладила его по голове. Мягкие волосы. Теплая макушка.
– Ничего, Сереженька. Все хорошо.
Но слова звучали пусто. Все было не хорошо. Победа обернулась поражением. Она достигла цели, порадовала внука. Но заплатила за это собой. Той собой, которой когда-то была. Честной. Принципиальной.
А теперь кто?
Вера Николаевна отвернулась к окну. Дождь усиливался. Капли стекали по стеклу, сливались, исчезали. Как ее прежняя жизнь. Как ее прежняя совесть.
И она не знала, найдет ли в себе силы больше так не делать. Или уже поздно.