Кабинет был похож на стерильную операционную: белые стены, белый пластиковый стол, два стула. Ни единой лишней детали, ни одного отвлекающего пятна. Всё для того, чтобы сознание не цеплялось ни за что, кроме работы. Работы над речью.
— На-на-на-нач-ч-ч-ч-нем, — выдавил из себя Артём, и это одно слово отняло у него больше сил, чем час в спортзале.
— Спокойно, Артём, — голос логопеда был ровным, как поверхность стола. — Дыхание. Помни про диафрагму. Повторим упражнение.
Они сидели так трижды в неделю на протяжении полугода. Одни и те же плакаты с артикуляционной гимнастикой, одна и та же схема дыхания, одни и те же фразы-заклинания, которые должны были, наконец, потечь плавно и свободно.
— По-о-о-го-го-го-го-да се-е-е-го-го-дня хо-о-о-ро-о-шая, — читал Артём с карточки, чувствуя, как внутри него сжимается стальная пружина. Каждый слог был мукой. Каждое повторение звука, которое должно было «поставить речь», ощущалось как шаг в болото, которое засасывает всё глубже.
«Повторение – мать учения». Эту фразу он слышал с детства. От родителей, от учителей, от первого логопеда. Он повторял. Усердно, до седьмого пота, до головной боли. Он выговаривал «рыба-раба-рама» перед зеркалом, пока губы не немели. Но учение не приходило. Вместо него приходит заикание. Чем больше он повторял неудачное слово, пытаясь его «выговорить», тем сильнее оно застревало в горле, обрастая новыми, лишними звуками, превращаясь в уродливый, пугающий его самого комок.
После сеанса, длившегося ровно пятьдесят минут, Артём вышел на улицу. Воздух пах дождём и свобода. Он зашёл в ближайший сквер, сел на лавочку и достал из рюкзака потрёпанный блокнот и карандаш.
И начал писать.
Рука двигалась быстро и уверенно. Слова ложились на бумагу ровно, ясно, послушно. Он не писал «по-по-потрясающий», он просто писал «потрясающий». Предложения складывались в абзацы, мысли текли без сучка без задоринки. В этом мире, мире чернил и бумаги, не было ни заикания, ни пауз, ни испуганных взглядов собеседников. Здесь он был богом своего языка.
Он писал о том, что видел: о девушке, кормящей голубей, о старике, читающем газету, о ребёнке, который нисколько не сомневался в своём «хочу мороженое». В его голове звучал чистый, бархатный голос, который надиктовывал эти тексты. Голос, которым он говорил… с собой. Внутренний монолог никогда не заикался.
К нему подошёл маленький мальчик, лет пяти, и остановился, уставившись на быстрые движения карандаша.
— Ты чё делаешь? — спросил он без тени сомнения.
Артём вздрогнул и поднял глаза. Пружина внутри снова напряглась. Он открыл рот, чтобы сказать «пи-пи-пи-пи-пишу», но вовремя остановился. Вместо этого он просто улыбнулся и показал мальчику блокнот.
Тот внимательно посмотрел на заполненные строчки.
— Ого! Ты, наверное, много слов знаешь! — с восторгом заключил ребёнок и убежал.
Артём смотрел ему вслед. В детстве он тоже не заикался. Это пришло позже, вместе со страхом сказать неправильно, быть осмеянным, с первыми осознанными «по-по-повторами» под строгим взглядом взрослых, которые пытались его «исправить».
Он снова взглянул на свой блокнот. На чистую, ещё не исписанную страницу. И понял простую и страшную вещь. Для него повторение никогда не было матерью учения. Оно было отбойным молотком, который вбивал в него каждый звук, каждое слово до тех пор, пока они не деформировались под давлением, не трескались и не ломались. Он учился не говорить — он учился бояться говорить.
Он закрыл блокнот, вдохнул полной грудью. Воздух не должен был идти строго от диафрагмы. Он просто шёл.
Домой он шёл другой дорогой, мимо небольшого книжного магазина. В витрине он увидел сборник рассказов неизвестного автора. И ему в голову пришла безумная идея. Безумная и освобождающая.
Он зашёл в магазин, подошёл к хозяину, пожилому мужчине в очках, который что-то печатал на ноутбуке. Артём достал свой блокнот, открыл его на последней записи и молча протянул мужчине.
Тот удивлённо поднял брови, взял блокнот и начал читать. Читал несколько минут. Потом поднял на Артёма взгляд.
— Сильно. Очень живо. Вы автор?
Артём кивнул. Он чувствовал, как ком подкатывает к горлу, но на этот раз это был не комок страха, а что-то другое.
— Я хо-о-о-чу… — он запнулся, но не стал бороться со словом, а просто сделал паузу и продолжил. — Хочу напечататься. У вас есть местные авторы?
Он сказал это. Фразу. Целую, законченную фразу. Она не была идеальной, но она была произнесена.
Хозяин магазина внимательно посмотрел на него, потом снова на текст.
— Знаете, — сказал он, — иногда самые лучшие слова рождаются в тишине. А произнести их можно всего один раз. И этого будет достаточно. Приносите свои рассказы. Мы их напечатаем.
Артём вышел из магазина. Он не говорил больше ни слова. Он шёл и слушал тишину внутри себя — ту самую, в которой жили его настоящие, правильные слова. И он понял, что, возможно, учение рождается не из повторения, а из молчаливого, глубокого понимания. А заикание… заикание рождается из страха перед повтором, который так и не принёс учения.
«Лайк — это круто, но подписка — это надолго!»