— Съезжайте через месяц. Нам с Татьяной и детьми нужен этот дом.
Я смотрела на Максима и не узнавала его. Где тот забитый мальчишка, который вечно прятался за мамину юбку? Передо мной стоял мужчина с твёрдым взглядом, и в этом взгляде я прочитала приговор.
— Максим, ты о чём? Какой ещё Татьяне? — я попыталась засмеяться, но вышло фальшиво.
— Моей невесте. Мы женимся, и я хочу жить в своём доме.
Своём. Как легко он это сказал. Будто последние три года, что я с Денисом и девочками здесь живу, вообще не существовали.
Всё началось намного раньше. Мне было тринадцать, когда мама с папой объявили, что у меня будет братик. Помню, как подружка Оксана тогда сказала: «Всё, Вера, тебе конец. Теперь ты для них пустое место». Я отмахнулась, но она оказалась права.
Максим родился слабеньким. Постоянные врачи, лечение, какие-то процедуры. Мама бросила работу, папа начал летать на Север вахтами, чтобы заработать на всё это. А я стала невидимкой. Нет, меня кормили, одевали, но внимания не было. Всё — Максиму.
Когда ему исполнилось три года, родители купили четырёхкомнатный дом. «Максимке нужен свежий воздух, но и от больниц далеко уезжать нельзя», — объяснила мама. К нам переехала бабушка Зина, которая продала свою квартиру и вложилась в покупку.
Я стала бесплатной домработницей. Убрать, помыть, почистить, приготовить. «Вероничка, ты же взрослая девочка, помоги. У родителей с Максимом столько забот». А мне самой хотелось внимания, заботы, простого вопроса: «Как дела, дочка?»
Когда я заканчивала школу, Оксана поступала в университет в другом городе и звала меня с собой. Я уже представляла, как мы будем жить в общежитии, гулять, веселиться, наконец-то быть свободной.
— Вероника, у нас нет денег отправить тебя в другой город, — сказала мама. — Максиму назначили новое лечение, оно дорогое. Может, пока в колледже поучишься здесь, а потом посмотрим?
Потом так и не наступило. Я училась в колледже, работала, помогала по дому. Максиму к тому времени уже было восемь, но его всё так же оберегали, как хрустальную вазу. В садик не водили, в школе особые условия выпросили. Он рос тихим, замкнутым, но мне казалось, что он прекрасно научился этим пользоваться. Стоило маме попросить его помочь — сразу: «Мне плохо, голова болит».
В двадцать лет я влюбилась в Виталия. Красивый, обаятельный, старше меня на десять лет. Мы встречались три месяца, и я планировала нашу свадьбу в мечтах, пока однокурсница Марина не сказала: «Вера, ты в курсе, что у него жена и ребёнок?»
Я не была в курсе. Когда спросила у Виталия, он пожал плечами: «Ну и что? Жена — это одно, а любовь — другое. Зачем всё усложнять?»
После этого я решила, что мужики — зло. Держалась пять лет, пока не встретила Дениса. Он пришёл в нашу фирму заказывать окна для пожилой соседки. «Она одна живёт, я иногда помогаю», — объяснил он. Меня тронула его забота о чужом человеке.
На третьем свидании я спросила в лоб: «Ты женат?» Он удивился, но паспорт показал. Мы поженились через пять месяцев. Без пышной свадьбы — у родителей денег не было. «Максим в школу пошёл, расходы большие», — как всегда оправдывалась мама.
Зато они отдали мне квартиру. Однокомнатную, в неплохом районе. Оказалось, родители купили её ещё тогда, когда брали дом, и всё это время сдавали. «Для твоего же блага, — сказала мама. — Ты не была готова к самостоятельной жизни. Мало ли кто тебя обманул бы».
Я не знала, смеяться или плакать. Они решили за меня. Как всегда.
Мы с Денисом въехали в ту квартиру вдвоём, а через год родилась Полина, ещё через два — Кристина. Тридцать восемь квадратов на четверых. Тесно. Душно. Невозможно.
А Денис оказался тем ещё «помощником». Помогал всем: матери, брату двоюродному, соседям. На нас времени не оставалось. Когда я заводила разговор о переезде, он кивал: «Да, Вер, надо что-то решать», — и продолжал раздавать деньги направо и налево.
Максим к двадцати двум годам закончил школу и пошёл работать в магазин «Всё для рыбалки». Не учился дальше, не стремился к чему-то большему. Просто жил в родительском доме, который оформили на него ещё в детстве. Почему на него, а не на нас обоих? Этот вопрос я родителям так и не задала.
Когда умерла бабушка Зина, потом мама, а за ней и папа, Максим остался один. Я переживала за него, приезжала, звонила. Он говорил, что всё нормально, но я видела пустые бутылки. Он спивался, тихо и методично.
На поминках папы я предложила ему поменяться жильём. Какая-то часть меня действительно беспокоилась о брате — один в большом доме, спивается. А другая часть думала о девочках, которым нужно пространство. Они уже школьницы, им нужны свои углы.
— Давай поменяемся? — сказала я. — Тебе одному в доме зачем столько места? А мы тут как сельди в банке.
Максим пьяным был, согласился легко. Мы оформили всё официально, переехали. Я почувствовала, что наконец-то получила своё. Справедливость восторжествовала.
Прошло три года. Хорошие, спокойные годы. Девочки были счастливы, у каждой своя комната. Я обустроила дом, как мечтала. Даже с Денисом отношения наладились — просторная кухня, большая гостиная, всё дышало уютом.
А потом Максим объявился. Трезвый, подстриженный, в чистой одежде. С этой своей Татьяной. Она сразу мне не понравилась. Слишком уверенная, слишком быстро схватывает взглядом углы, оценивает дом. Двое детей у неё, мать-одиночка, из деревни перебралась. И вот на тебе — за полгода из спивающегося брата сделала жениха.
— Никакая Татьяна не аферистка, — говорил мне Максим, когда я попыталась его образумить. — Мы любим друг друга.
— Да она тебя использует! — кричала я. — Жильё ей нужно, не ты!
— А тебе разве не жильё было нужно? — вдруг спросил он тихо.
Я опешила. Как он смеет?
— Я твоя сестра! Родная! А она кто? Первая встречная, которая в тебе лоха увидела!
Максим посмотрел на меня так, будто видел впервые. Или будто я была той самой аферисткой.
— Съезжай, Вероника. Это мой дом. Всегда был моим.
Я не поверила. Думала, запугать хочет, надавить. Пыталась с Татьяной поговорить, даже скандал устроила. Максим тогда полицию пригрозил вызвать. На меня. На родную сестру.
Потом начался суд. Адвокаты, документы, свидетельские показания. Дом был оформлен на Максима ещё в детстве. Обмен мы сделали официально, но по сути это была дарственная. Я подарила ему квартиру, он мне — право жить в доме. Временно, как выяснилось.
Суд длился четыре месяца. Я надеялась, что примут во внимание несовершеннолетних детей, наше с Денисом бедственное положение. Но закон был на стороне Максима. Дом — его собственность. Мы обязаны съехать.
Когда я получила решение суда, то почувствовала не злость даже, а какую-то пустоту. Всю жизнь я была второй. Вторым ребёнком, которому доставались крохи внимания. Второстепенной дочерью, которую не спросили, нужна ли ей эта квартира-клетка. И вот снова я — вторая. Проигравшая.
Денис пытался утешать: «Найдём что-нибудь, Вера. Справимся». Но я видела его растерянные глаза. На какие деньги найдём? У нас двое детей, кредит на мебель, которую я купила для этого проклятого дома.
Я позвонила Максиму в последний раз.
— Макс, неужели тебе не жалко? Девочек хотя бы. Они ведь твои племянницы.
— Жалко, — сказал он, и в голосе действительно слышалось сожаление. — Но у меня тоже будет семья. Дети. Татьяна беременна.
Я повесила трубку. Так вот оно что. Новая семья, новые дети. А старые — выкинуть на помойку.
Мы съехали в съёмную двухкомнатную квартиру. Стоит треть от Денисиной зарплаты. Девочки плачут — им не хватает своих комнат, двора, качелей, которые мы с Денисом повесили на старое яблоневое дерево.
Максим женился на Татьяне. Я узнала случайно, увидела запись в загсе. Не пригласил. Даже не сообщил.
Иногда я представляю, как они живут в том доме. Татьяна на моей кухне готовит, её дети бегают по тем комнатам, которые я обставляла, в которые вкладывала душу. Максим, наверное, счастлив. Впервые в жизни кому-то нужен не как больной братик, а как мужчина.
А я снова осталась не у дел. В тесной квартире, с мужем, который всем помогает, кроме собственной семьи. С детьми, которые не понимают, почему мы должны были уехать из дома. С обидой, которая больше не греет, а просто тяжело лежит внутри.
Знаете, что самое страшное? Я понимаю родителей. Они боялись за Максима, хотели дать ему всё. Понимаю даже Татьяну — она борется за своих детей, как может. Понимаю и Максима — он влюбился, захотел нормальной жизни.
Не понимаю только, почему за чужое счастье всегда платить должна я. Сначала детство отдала на алтарь братниного здоровья. Потом молодость просидела в четырёх стенах колледжа и родительского дома. Университет променяла на помощь семье. А теперь вот и дом потеряла. Дом, который, как мне казалось, наконец-то стал моим.
Денис говорит, что надо жить дальше. Что мы молодые, всё наладится. Но мне уже тридцать пять. Позади — жизнь в тени брата, впереди — съёмные квартиры и вечная нехватка денег. И знание того, что где-то есть дом, который мог бы быть моим. Если бы я родилась сыном, а не дочерью. Если бы я не оказалась старшей, ненужной, той, которой можно пожертвовать.
Вчера девочки спросили, когда мы вернёмся домой. Я не знала, что ответить. Потому что дома у нас больше нет. Есть только память о том, как здорово было те три года жить в нём. И горечь от понимания, что это была не моя жизнь. Просто временная передышка между тем, что было, и тем, что есть теперь.
Максим со мной не разговаривает. Я для него — жадная сестра, которая хотела отнять у него счастье. Может, он прав. Может, я действительно жадная. Жадная до того внимания, которого мне не хватало всю жизнь. До места под солнцем, которое всегда занимал он. До дома, который родители купили для него, но куда я так отчаянно хотела войти как хозяйка.
Я проиграла. Снова. Как всегда.
И самое худшее — я знаю, что и в следующий раз проиграю тоже. Потому что правила этой игры писали не для меня.