Зачем я это делаю? Разбираю Толстого, Чехова, чем вызываю бурю эмоций, шквал агрессии в свой адрес – зачем? Неужели всего лишь для того, чтобы привлечь внимание к своей скромной особе посредством – как это сейчас модно говорить – хайпа? То есть утвердиться за чей-то счёт, погреться в лучах славы «великих», поймав их на противоходе?
Ну, конечно, нет! Потому что не вижу в этом никакого смысла. Для меня важен именно СМЫСЛ, а какой смысл может быть в столь банальном действии? Ведь я, по сути, аноним, меня, по сути, и нет, есть мысль, которая сама по себе, а я лишь её транслятор. Вот эта мысль и ведёт меня, заставляет думать, приводит в движение, в поиск. Как там? Бороться и искать, найти и не сдаваться…
Есть такой предмет как сопромат – сопротивление материалов, испытание на прочность. Это и есть тот метод, который я предлагаю. Вот говорят, что Лёв Толстой это глыба. А почему бы не испытать эту глыбу на прочность?
Но тут мы входим в дискурс сакральности, в пространство литературной религии, где свои боги, свои кумиры, то бишь объекты, ставшие священными и неприкосновенными. При этом забывают, что все эти боги и кумиры при жизни были обычными людьми. Или необычными? Если необычными, то в чём необычность? В великом таланте, в гении? Но в чём это проявляется?
Гений я понимаю, как нечто, выходящее за пределы общеизвестного, открытие новых горизонтов познания. Но это ведь легко фиксируется и проверяется. Так почему бы не проверить и не убедиться самому?
Вот, например, общим местом стало утверждение, что Пушкин создал современный русский язык. Так ли это? Заходим в 18 век, читаем разных поэтов и убеждаемся, что тот самый русский язык благополучно существовал и до Пушкина – как до начала его творческой деятельности, так и до самого рождения. Причём как в высокой поэзии, так и в «низких» жанрах – например, в богатырской сказке Левшина, Чулкова, Попова. Вот и получается, что кто-то когда-то выдал эту глупость и сегодня её повторяет всякий, кому нечего сказать по сути.
Но опровергая глупость, я вовсе не отрицаю гениальность нашего главного поэта. Гений Пушкина в другом. В чём? В поэтической лёгкости. В том, что он саму поэтическую субстанцию проявил в самом что ни на есть чистом виде. И потому вдыхаешь его как воздух. И потому он главный наш поэт. Это поэзия в чистом виде. И он идеал поэта. Но при наличии гения он имеет и множество уязвимых мест. О которых можно и нужно писать.
Таким образом я испытал на прочность и Данте, и Гёте, и Пушкина, и Гоголя, и Лермонтова, и нашёл множество несоответствий догматов литературной религии с реальностью. Как в малом, так и в большом. И вот, приступая к испытанию на прочность очередной глыбы, начнём с малого – с буквы Ё в имени Лёв Толстой и его героя Лёвина.
Время уходит, и всё это стирается. Поклонницы Толстого ничтоже сумняшеся говорят: Левин. А касательно имени Лёв, как себя называл сам Толстой, находим объяснение, что это, мол, просторечие, народное произношение, разговорный вариант, и можно подумать, что это действительно так: ведь Лёв Николаевич был весьма склонен к опрощению. Но вот пример:
Наш приятель, Пушкин Лев,
Не лишен рассудка,
И с шампанским жирный плов
И с груздями утка
Нам докажут и без слов,
Что он более здоров
Силою желудка.
Это строфа из шуточного стихотворения Дельвига и Баратынского, в современном издании мы видим Лев, но сама рифма «Лёв-плов» требует двух точек. И авторы шутки, и её предмет (брат поэта) вроде как не простолюдины?
А углубляясь в вопрос, на филологическом сайте «Кью» (в заметке «Когда из речи совершенно ушло произношение слова "лев" как "лёв" [л'оф]?») наткнулся на то, что не только имя Лёв, но и животное – царь зверей – тоже иногда писалось через Ё. В качестве примера приводится стихотворение Анны Буниной «Падение Фаэтона» (1811):
Как мечется на добычь лев,
И мощный, и несытый,
Пуская страшный рев, ―
Так кони Солнцевы, взнося к грудям копыты,
Биют решетку врат,
На месте прядая в порыве к бегу яром.
И здесь тот же случай: наличие Ё, а не Е подтверждается тоже рифмой «лёв-рёв». А вот в приводимом в той же статье ещё одном примере – переводе Жуковского «Одиссеи» – Ё в этом слове обозначалось исключительно при печати. Сегодня – когда Ё повсеместно опускается – мы видим и читаем «лев», тогда как в оригинале (1849) всё было на месте:
Он же, обоих рассёкши на части, из них свой ужасный
Ужин состряпал и жадно, как лёв, разъяряемый гладом,
Съел их, ни кости, ни мяса куска, ни утроб не оставив.
(из Песни девятой)
Словно как лёв, окружаемый мало-помалу стрелками,
С трепетом видит, что скоро их цепью он будет обхвачен,
Так от своих размышлений она трепетала.
(из Песни четвертой)
Вышел он ― так, на горах обитающий, силою гордый,
В ветер и дождь на добычу выходит, сверкая глазами,
Лёв; на быков и овец он бросается в поле, хватает
Диких оленей в лесу и нередко, тревожимый гладом,
Мелкий скот похищать подбегает к пастушьим заградам.
(из Песни шестой)
И тогда получается, что это никак не просторечие, не разговорный вариант, а совсем наоборот – высокий штиль! Казалось бы, ничего не значащий нюанс, но как сказать? Ведь фамилия одного из главных героев романа «Анна Каренина» в произношении без Ё – как Левин – чисто еврейская, происходящая от имени Леви, одного из сыновей Иакова, родоначальника колена Левия, левитов. То есть содержит в себе совсем другие, не предполагаемые автором аллюзии. Однако лишь немногие из почитателей Толстого (говорю исходя из собственного опыта) обращают внимание на этот момент и правильно произносят фамилию.
Конечно, всё это мелочи, и, что называется, на тоненького. Так, случай с Лёвой Пушкиным можно списать на шутку, на стёб. С цитатой Буниной можно плясать и в обратном направлении: не лёв/рёв, а лев/рев – ведь Ё в таких случаях часто опускалось. Оригинального издания перевода Жуковского у нас под рукой нет, поэтому приходится верить на слово. Наконец, еврейская фамилия! Но ведь и само имя – будь то Лев, либо Лёв – происходит от того самого библейского Леви! Всё так. Но!
Точкой сборки здесь ЧТО является? Позиция самого Льва Николаевича! Хорошо известно его огорчение, когда он узнал, что буква Ё печататься не будет в связи с отсутствием таковой в типографском шрифте. И огорчение его понятно: ведь происхождение имени – это одно, а распространённость фамилии – совсем другое! Вот от этого и нужно плясать!