Начиная с пресловутой «перестройки», позднесоветский, а потом постсоветский кинематограф упорно выводил на передний план уголовников разных мастей, романтизировал «зону», т.н. «блатных» и всяческую «братву». Помимо бесконечного потока откровенного шлака, штампованного поточным методом, даже весьма толковые киноделы приобщились уголовному мейнстриму на экране. Такие сериалы, как «Бандитский Петербург» и «Бригада», фильмы «Бумер» и всенародно любимый «Брат» нельзя назвать бесталанными. Из последнего заметного – сериал «Слово пацана». С постановочной точки зрения они хороши, хотя и репрезентируют уголовную среду с очень разной степенью достоверности.
АНТОН МЕРЖИЕВСКИЙ
Кино и уголовный дискурс
Многие видят главную опасность «уголовного» кинематографа (здесь под термином кинематограф будем иметь в виду и большой, и малый экраны во всех их разновидностях) в романтизации и прославлении преступности. Есть, однако, обстоятельство еще более разрушительное для мировосприятия (особенно людей молодых, несформировавшихся как личности). Посредством кино и сериалов в общественное сознание внедряется уголовный дискурс, который переводит уголовщину из маргинального в норму.
Делалось (и делается) это не только на потребу невзыскательной публики. Подавляющее большинство киноделов выполняют политический и, главное, идеологический заказ. Так происходит во всем мире. Иногда не просто сходу разглядеть, каких целей добиваются заказчики той или иной продукции, в других случаях заказ очевиден.
Голливудские блокбастеры, обслуживающие интересы Пентагона, или шпионские триллеры, которые снимают по лекалам Госдепа, не оставляют сомнений в том, кем и для кого они предназначены. Вездесущая «повесточка» (негры-геи-«сильные» женщины-инвалиды-«зеленые» и пр. - всё то, с что в публичной политике продвигает группа The Squad Демпартии США[1], и далеко не только она) тоже не представляет загадки. «Повесточка» внедряется посредством кино и сериалов студиями, контролируемыми транснациональными корпорациями для атомизации общества, разрушения традиционных ценностей, которые мешают т.н. глобализации.
Общество у нас в целом достаточно здоровое, свидетельством чему стала реакция на ЛГБТ-пропаганду, навязываемую извне: общество ее не приняло. Аналогично, уголовная повестка не стала (будем надеяться, уже и не станет) у нас доминирующей. Более популярными у нас являются т.н. «полицейские» процедуралы («Улицы разбитых фонарей», «Тайны следствия» и т.д. и т.п.).
Общество последовательно декриминализуется последние лет 15-20[2], эта тенденция работает в противоход последовательным попыткам производителей кино- и сериальной продукции продвигать в качестве идеала то, что называют «воровским ходом», «арестантским укладом» и пр. Соответственно, в последнее время накал прямолинейного прославления уголовщины на экране несколько снизился, жанр успешно мимикрировал под социальную драму (то же «Слово пацана»). Дешевые поделки вроде «Штрафбата» не выбрасывают на экраны в том количестве, как еще несколько лет назад (хотя, конечно, по-прежнему выбрасывают, недавний невзыскательный сериал «Лихие» тому пример).
Однако, уголовный дискурс в общественном сознании никуда не делся. Его сущностная отличительная черта – толерантность по отношению к преступникам и их идеологии (т.н. «воровскому закону») у значительной части населения. Отсутствие в нашем обществе нетерпимости к уголовщине – комплексное явление. Это и остаточный менталитет 90-х, и инерционное недоверие к власти, и немалая коррупционная составляющая общественной жизни. Работа пропагандистов преступного уклада на телевидении, в кино и в интернете тоже не пропадает даром.
В качестве возражения можно привести аргумент, что наличие на экранах уголовного жанра не ведет к непосредственному росту преступности. Можно указать на то, что уголовная среда, демонстрируемая в кино, представляет собой удобный фон для развертывания социальной, семейной или личной драмы. Можно вспомнить нетленную классику.
Эпопея «Крестный отец», все части (1972, 1974, 1990), безусловно, семейная сага на фоне личного инфернального падения главы семьи, а не прославление преступного мира. Изображение итало-американской мафии в трилогии Фрэнсиса Форда Копполы чрезвычайно романтизировано, но это оправдано главной задачей – показать трагедию семьи во внешне красивых декорациях.
Точно также, весьма неточный в деталях, относящихся к преступным «понятиям», фильм Василия Макаровича Шукшина «Калина красная» (1974) показывает личную трагедию человека, которая расходящимися кругами затрагивает близких ему людей. Главным героем картины является уголовник, но произведение просто пропитано нетерпимостью к идеологии уголовной среды.
Все это правда, в конце концов даже популярный когда-то сериал «Бригада» представляет собой вечную трагическую историю о разрушенной дружбе юности и отложенной мести, помещенную в сказочный, фантазийный антураж выдуманного «преступного мира», практически не имеющего пересечения с реальностью. В подобных же декорациях размещал, в свое время, парижское «дно», Виктор Гюго.
"Бригада" практически пошагово воспроизводит сюжетную структуру гораздо более реалистичной эпопеи Серджио Леоне "Однажды в Америке"(1984). Проблема сериала не в том, что он прославляет бандитов-упырей (он не прославляет): сериал попросту вышел на экраны в тот момент, когда общество не было готово отрефлексировать катастрофу 90-х годов, времени прошло немного (практически, нисколько). Соответственно, в тот момент некоторая часть зрителей восприняли «Бригаду» как апологию бандитизма, коей она не является.
К слову, не является апологией уличных банд и недавний сериал «Слово пацана». Он оказался в лучшем положении, чем «Бригада», поскольку отделен достаточным временным промежутком от репрезентированных событий. Мало кто-то из современных подростков захочет в банду, посмотрев «Слово пацана». Возможно, среди психически ущербных они найдутся, но такие в любом случае выбрали бы тот или иной маргинальный путь.
Вот как раз здесь пролегает очевидная граница между произведением, использующим преступные, уголовные декорации для драматургических целей, и пропагандистским мейнстримом уголовного дискурса. Дискурс работает как бы неосознанно, он внушает, а не предлагает подумать. Требуется немалое усилие, особенно для неподготовленного человека, чтобы распознать деструктивное влияние (конструктивное, впрочем, тоже, но это не наш случай) дискурса на собственные когнитивные установки.
Когда уголовный дискурс самого примитивного свойства преследует зрителя со всех сторон, когда в подсознании откладывается установка, что уголовники «тоже люди», которым просто не повезло, или которых «ломает система», тогда и возникает толерантность к уголовщине и уголовникам. Некоторых людей с недоразвитой или искаженной психикой это может приводить (и приводит) уже не к терпимости, а к апологетике преступности и преступного уклада жизни.
Кино и зритель
Закономерно задать вопросы: кому и для чего потребовалось внедрять уголовный дискурс в общественное сознание на кануне развала Советского Союза и в последствии?
Можно предположить, что поскольку позднее советское, и уж тем более постсоветские общество стремительно криминализировалось и распадалось, кинематограф просто ответил на социальный заказ времени, отразил объективно существовавшие тенденции (маркером которых стала присказка тех лет: «мальчики мечтают стать бандитами, а девочки проститутками»).
Предположению, что кинематограф 80-х-90-х просто следовал за обществом, мешает следующий факт: когда в обществе начали возрождаться тенденции противоположного, здорового и конструктивного характера, идеологическая направленность кинодельческой продукции не изменилась. Робкие позитивные изменения можно наблюдать только в последние несколько лет.
Это не инерция мышления, не поспевающего за изменениями в обществе. Создатели информационной политики весьма чутки к общественным процессам, они чаще их предвосхищают, а не следуют за ними с опозданием в 15-20 лет. Тут же киноделов как будто охватила массовая слепота и глухота, они механически и без какой-либо рефлексии штамповали (и до сих пор периодически штампуют) продукт по лекалам 80-х и 90-х.
Разумеется, с настоящими творцами дело обстоит по-другому. Пожалуй, лучший пример – творчество Алексея Октябриновича Балабанова. Фильмы «Брат» (1997) и «Брат-2» (2000) представляют собой не оригинал и сиквел, а попросту два разных фильма, снятых про разное, говорящих разными кинематографическими языками. «Брат» - препарирование социальной катастрофы 90-х посредством личной трагедии наивного паренька, превращающегося в упыря-убийцу. «Брат-2» - простенький боевик о возмездии, которое свершает герой-одиночка, стильно снятый по голливудским стандартам, но насыщенный аллюзиями к советскому (о ужас!) прошлому.
Балабанову потребовалось всего 3 года, чтобы уловить, осознать (когда и общество еще не осознало) и воплотить на экране изменившуюся реальность. Еще через 5 лет, в 2005-ом Алексей Октябринович осуществил полную деконструкцию уголовного кино в фильме «Жмурки», использовав в качестве скальпеля бескомпромиссный «чёрный юмор». Нечто подобное проделал с жанром т.н. «рыцарского романа» Мигель де Сервантес Сааведра своим «Доном Кихотом» за 400 лет до Балабанова.
Балабанов в российском кинематографе – титан-одиночка, но даже самые нечуткие и бесталанные киноделы стараются, в теории, «держать нос по ветру». В случае с навязчивой уголовщиной в кино и сериалах практика оказалась другой. Объяснить это можно только тем, что в сфере киноделия сложилась система, при которой производитель продукта финансово зависит не от зрителя, а от каких-то иных источников. Отсюда и удручающе низкое качество продукта.
Неминуемо возникает новый вопрос: кто и для чего создал такую систему? Возникнуть естественным «рыночным» путем она не могла. Cui bono? Cui prodest? (лат.) – принцип, четко сформулированный римским юристом Кассианом Лонгином еще во II веке до н.э.[3] Дословно: «Кому хорошо? Кому выгодно?». Лонгин рекомендовал судьям искать того, кому может быть выгодно рассматриваемое в суде преступление. Этим принципом уместно воспользоваться при анализе многих социальных феноменов.
Так кому же выгодно финансово обеспечивать уголовный мейнстрим в российском кинопроизводстве? Кому была нужна толерантность общества к преступности тогда, в 80-е-90-е, и нужна до сих пор? Ответ вполне очевиден: превращение маргинального в норму нужно исключительно для противопоставления общества государству, для разобщения и недоверия, а, в конечном счете, для обеспечения пассивности (а еще лучше антигосударственной активности) общества при разрушении государства.
Другие публикации по теме:
******************************************************************************************
[1] The Squad – якобы неформальная «прогрессивная» левацкая фракция Демократической партии в Палате представителей (Конгрессе) США, рупор ЛГБТ, «зеленой повестки», Me Too, BLM и пр.
[2] Количество заключенных в стране сократилось с 1 060 тыс. в 2000 году до 483 тыс. в 2021-ом последнем году перед СВО (Данные Министерства юстиции РФ. Официальный сайт kremlin.ru)
[3] Принцип «Cui bono? Cui prodest?» стал латинской «крылатой фразой» благодаря частому использованию Марком Туллием Цицероном