Всякое организованное преступное сообщество руководствуется (по крайней мере, декларативно) неписанными правилами жизни и поведения. Кодексы, понятия, традиции, законы концентрируются в запретах и предписаниях. Часть из них – общие для всех преступных групп, независимо от территории, времени, состава. Они обусловлены подпольным характером преступной деятельности и привязаны к двум универсальным требованиям: обеспечить конспирацию, безопасность от государства (извне) и гарантировать лояльность к старшим в иерархии (изнутри).
АНТОН МЕРЖИЕВСКИЙ
Подпольный характер деятельности роднит преступные сообщества не только между собой, но и с любыми объединениями нелегального характера. Заговорщики и революционеры, террористы и диссиденты, - все они в той или иной степени руководствуются одними и теми же правилами.
Интереснее не сходства, а различия в организованных преступных сообществах, определяющие специфику уголовного мира в разных странах, регионах и временах. Посмотрим на особенности советского уголовного мира, которые сделали его привлекательным для пропагандистского кинематографа, ориентированного на развал Советского Союза и последовательное ослабление государственного начала в России.
Уголовщина и антикоммунизм
Уголовный дискурс оказался не просто пригоден, а особенно удобен для ослабления и развала советского государства (а потом для дискредитации и ослабления государства российского) потому, что специфика «понятий» преступного сообщества в СССР и России имеет отчетливые черты идеологии антикоммунизма. Вот некоторые пункты.
Отношение к созидательному труду. В марксистской парадигме труд – основополагающая, центральная категория, которая присутствует буквально везде: от трудовой теории стоимости К. Маркса до теории Ф. Энгельса о происхождении Homo Sapiens[1]. Соответствующее место труд занял в идеологии советского государства. «Слава труду!» - ключевой лозунг советского времени, а тунеядец – объект насмешек и презрения. Труд при этом отождествлялся с работой (трудоустройством).
В системе уголовных понятий, т.н. «воровского закона» труд, работа – занятие недостойное, невозможное для того, кто занимает или стремится занять место в преступной иерархии. «Вор» не может работать.
Заметим, что в преступных сообществах по всему миру (в итало-американской мафии, латиноамериканских картелях и т.д.) наличие легальной работы не только допустимо, но и приветствуется (в качестве меры социальной мимикрии, легализации доходов, источника информации и др.).
Равенство. Марксистская теория, и, соответственно, советская идеология основывается на тезисе о принципиальном равенстве всех людей в отношении их прав, возможностей и, в идеале, положения в обществе и доли общественных благ. На практике в Советском Союзе данный тезис никогда не был реализован, но всегда существовал в качестве ориентира.
Уголовный мир внутри себя не менее принципиально строится иерархически, а в целом разводит людей по разным неравноправным категориям: «блатные», «фраера», «менты» и «лохи» (конкретные названия могут варьироваться, но суть остается всегда). Термин «люди» в некоторых случаях может быть применен только к «блатным» или вообще только к «ворам в законе». Это иерархия отчасти феодального, отчасти фашистского типа, откровенно и нарочито противостоит коммунистической идеологии.
Конечно, фактическое неравенство лежит в основе всех преступных сообществ, но довольно часто члены преступных групп, «посвященные» декларируются равными друг другу, а занимаемая властная ступень – как будто просто «дань уважения» (яркий пример – сицилийская мафия).
Семья. В советском обществе семья – ячейка общества, основа формирования личности, высшая ценность каждого нормального человека.
В уголовных «понятиях» у «вора» не может быть семьи.
В мире все не так. Нормальная человеческая семья является ценностью для тех же сицилийских мафиози (среди которых иметь семью – непременное условие для «авторитетного» бандита), для неаполитанской каморры и других преступных объединений Италии, Латинской Америки, США. Отношение к семье варьируется: например, в США (по слухам) члены семьи неприкосновенны, а на Корсике, Сицилии и в Латинской Америке семьи неугодных уничтожаются вместе с самими неугодными (в рамках кровной мести, в целях запугивания и пр.). Однако ценность семьи признается и в том, и в другом случае.
Сотрудничество (контакты) с государством. Тут всё вроде бы просто: запрет на контакты уголовников с государством (особенно – с органами общественной безопасности) – общее место для любых убежденных преступников, не только в СССР/России. Не будем даже касаться таких форм контактов как донос, признание или другая форма предоставления сведений.
Однако обращает на себя внимание запредельный накал, сопровождающий запреты, особенно у «воров» старой формации. Уникальными среди преступных сообществ мира являются табу на службу в армии, отказ от защиты страны в случае войны, недопустимость контактов с любыми представителями государственных служб (например, игнорирование документов, в т.ч. удостоверений), неприятие собственности и благ, полученных от государства (жилья, пенсии) и т.д.
В мире опять-таки всё не так. Та же служба в армии (порой и в полиции) не препятствие ни для чего. Например, некоторые мексиканские картели прямо созданы военными (отставниками и дезертирами), из них же само собой, состоит руководство этих картелей. Бывшие военные и (о ужас!) полицейские составляют основу не только боевых подразделений, но стоят во главе «наркогосударств». Основатель и многолетний руководитель т.н. «первого картеля» – картеля Гвадалахары – Михель Анхель Феликс Гальярдо некоторое время был агентом Федеральной судебной полиции Мексики в штате Синалоа и семейным телохранителем губернатора штата. Согласно российским уголовным принципам подобное недопустимо: бывших военнослужащих используют, но не слишком уважают, перспектив в традиционной «блатной» иерархии у них нет. Создать собственную банду военные или правоохранители могут, но пользоваться авторитетом не будут.
Белая гвардия
Представленные выше пункты - лишь беглый взгляд, но даже он позволяет заметить, что преступное сообщество в Советском Союзе (и, отчасти, постсоветской и современной России) существует в парадигме неприкрытой антисоветской и антикоммунистической идеологии. На это есть несколько причин, но остановиться хотелось бы на одной из них.
Если вычленить особенности, которые отличают российский преступный мир от уголовных принципов в других странах (особенно те из них, которые доведены до абсурда), то легко заметить, что под ними подписался бы любой убежденный «белогвардеец»-участник Гражданской войны (1918-1922) и вообще любой, кто сражался с советской властью с оружием в руках.
Презрение к труду и человеку труда - это прямая манифестация отношения «белой кости» к рабоче-крестьянскому «быдлу». Кроме того, работать, в условиях СССР значило бы работать на «советы». Принципиальное неравенство феодального и фашистского типа - вообще основа «белого» мировоззрения. Отказ от нормальной семьи в пользу принадлежности к некоей фракции - распространенная ситуация во время гражданской войны, когда члены семьи воевали друг против друга. Табу на службу в Красной Армии тоже понятно – с точки зрения белогвардейца, это прямое предательство, переход на сторону врага. По той же причине нельзя контактировать с государством ни в какой форме: это форма капитуляции и прием правил игры победившего противника.
Но почему идеология «белого движения» оказала такое знаковое влияние на уголовный мир? Дело в том, что наследие преступности времен царской России в Советском Союзе было незначительным в силу коренного переустройства общества. Социальный контекст изменился, была ликвидирована безграмотность, практически исчезли бездомные и бродяги. «Нищенская» преступность закономерно снизилась, её всплеск, сопутствовавший Великой Отечественной войне и послевоенному периоду, был кратковременным и потому нерепрезентативным.
В результате статистически значимое число уголовников составили участники различных антисоветских вооруженных формирований (от «зеленых» банд, до «белого движения»). Некоторые из них маргинализовались еще в ходе боевых действий, другие, в силу менталитета, привычек или обстоятельств не смогли найти места в новом советском обществе. Однако боевые навыки и ненависть к противнику, иногда животную и иррациональную, как и положено в ходе гражданской войны, они сохранили.
Процесс внедрения «белогвардейщины» в уголовный мир, разумеется не был сознательным, инспирированным или управляемым, но так или иначе советская власть была для условных «белогвардейцев» противником на поле боя, а коммунистическая идеология – неприемлемой идеологией врага.
Ненависть к коммунистам и «советам» сплачивала людей, составивших новую социальную базу уголовщины. Именно поэтому вплоть до начала 50-х годов правоохранительные и судебные органы нередко небрежно сепарировали уголовные и политические преступления: преступники-то были одни и те же люди. Отделить чисто уголовное от политического в конкретном делопроизводстве представлялось лишней казуистикой, каковой и являлось в послевоенных условиях.
Превращение принципиальных противников советской власти в отчаянных уголовников происходило не только в России, но и в эмиграции, где они в массе не смогли найти места среди нормальных людей. Как это происходило за границей великолепно (хотя сильно смягченно) показано в фильме «Бег» (1972) режиссеров А.А. Алова и В.Н. Наумова по произведениям М.А. Булгакова «Бег», «Белая гвардия» и «Чёрное море». Как то же самое происходило внутри страны демонстрировалось в советском кинематографе неоднократно. Достаточно вспомнить фундаментальную многосерийную эпопею «Вечный зов» (1973-1983) режиссеров В.А. Краснопольского и В.И. Ускова по одноименному роману А.С. Иванова.
Нет ничего удивительного в том, что уголовники на экране, навязчивая демонстрация их образа жизни, «понятий», мировоззрения стали удобны инструментом пропаганды в интересах развала Советского Союза (и позже). Одним из важнейших стержней, скреплявших единство страны, была коммунистическая идеология, а уголовный мир с самого начала существования советской власти формировался в антикоммунистической парадигме. Романтизация преступности стала способом сделать указанную парадигму привлекательной.
Внедрение уголовного дискурса в общественное сознание не только сформировало толерантность к преступности, что само по себе полезно для атомизации общества и разрушения государства. Специфический, открыто антикоммунистический характер уголовного дискурса способствовал деформации общественного сознания в нужном ключе. В результате труд и успех оказались разведены и стали фактически противоположностями, общество приняло неравенство (хотя и брюзжит по этому поводу, но не более), значение семьи упало…
Разумеется, бессмысленно искать в кинематографической продукции причины социальных потрясений, но пропаганда – сильнейшее средство канализировать общественное восприятие социальных процессов в нужном заказчику направлении. За сторонними примерами далеко ходить не надо, достаточно взглянуть на одну соседнюю территорию бывшего СССР.
В нашей же стране владельцы финансовых ресурсов, обеспечивающих воспроизводство уголовного дискурса в российском кинематографе вопреки желаниям зрителей, никуда не делись. Они действуют, хотя и не так разнузданно, как несколько лет назад. Поэтому, как говорит популярная ведущая одного интернет-канала, "смотрите кино вдумчиво" (с).
Другие публикации по теме:
******************************************************************************************
[1] Ф. Энгельс. Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека (1876)