Дело было в глухой деревне, где время, кажется, застыло, а старые поверья имеют над людьми куда большую власть, чем любые учебники по логике. Умер у нас пожилой сосед, дед Матвей. Мужик был крепкий до последнего, но сердце прихватило — и всё, нет человека.
По деревенскому обычаю, гроб с телом ночевал дома, перед тем как наутро предать земле. Сидеть с покойником ночью — дело нужное, но тяжёлое. Обычно мужики постарше дежурят, сменяя друг друга, но в ту ночь вышло так, что остался с дедом один его восемнадцатилетний внук, Серёга.
Парень был не из робкого десятка. Что в лесу ночью, что на кладбище — ему всё нипочём. Современный, из города на каникулы приехал. Насмехался над деревенскими «суевериями». Когда его оставили одного в горнице с гробом, он лишь пожал плечами, врубил на телефоне какой-то боевик и устроился поудобнее в кресле.
Ночь тянулась медленно. Тишину нарушал лишь треск поленьев в печке да заунывный вой ветра за ставнем. Сергей периодически поглядывал на гроб, стоявший посередине комнаты, заставленный свечами. Восковые язычки плавили платки, возложенные на грудь покойного, и от этого по комнате плыл тяжёлый, сладковато-горький запах смерти и воска.
И вот, под утро, когда силы уже на исходе, а сознание затуманено усталостью, парень поднял глаза от экрана и взглянул на лицо деда. Оно было спокойным, восковым, без единой эмоции. И в этот самый миг Сергей увидел это.
Он потом клялся, что был абсолютно трезв и не спал. Он отчётливо, ясно, как в замедленной съёмке, увидел, как веко на левом глазу деда Матвея медленно, почти лениво, опустилось... и поднялось обратно. Один короткий, безжизненный морг.
Парня будто током ударило. Он вскочил с кресла, отшатнулся к стене, не в силах оторвать взгляд от теперь уже снова неподвижного лица. В горле пересохло, а по спине забегали ледяные мурашки. Он знал, из курса биологии, что бывают посмертные мышечные спазмы, что это просто физиология. Но знание это в ту секунду растворилось, смытое первобытным, животным ужасом.
На похоронах на следующий день Сергей был сам не свой. Молчаливый, бледный, взгляд отсутствующий. На вопросы отмахивался: «Всё нормально, не выспался». Но «нормально» не было. С той ночи ему каждую сутки стал сниться один и тот же сон. Не монстры, не погони, а лишь одно: неподвижное лицо в гробу и этот самый, леденящий душу, морг. Он просыпался в холодном поту, с дико колотящимся сердцем, и уже не мог заснуть до утра.
Терпеть это в одиночку он смог лишь три дня. На третий день он, измождённый, признался во всём бабушке. Та выслушала, побледнела и перекрестилась, зашептав: «Господи, помилуй...»
«Бабка, что это? Это же просто судорога, да?» — спросил он, жадно ища подтверждения.
Но старушка только покачала головой, и в её глазах читался неподдельный страх. «Нет, внучек, — прошептала она. — Это не к добру. Есть такое поверье, старинное... Если покойник в гробу моргнёт, он этим взглядом с того света кого-то за собой забирает. Обрекает».
Сергей пытался не верить. Он был парнем образованным. Но зерно ужаса, посеянное тем моргом и подпитанное словами бабки, проросло глубоко. Бессонные ночи, постоянный страх и кошмары сделали его тенью самого себя. Он стал рассеянным, невнимательным, будто часть его души куда-то ушла.
Ровно через месяц после похорон деда Матвея компания местной молодёжи поехала купаться на речку. Место было тихое, знакомое, мелководное. Глубина — по пояс. Никаких течений, ям. Сергей зашёл в воду, сделал пару шагов... и просто исчез под водой.
Его достали быстро. Но было поздно. Он утонул на ровном месте, в воде, где даже ребёнок мог бы спокойно стоять. Врачи потом разводили руками — сказали, вероятно, сердце остановилось. Судьба, несчастный случай.
Но в деревне все знали правду. Шёпотом, оглядываясь, старики говорили то, во что все молчаливо верили.
«Дед Матвей моргнул. Внучка с собой забрал».