Щелчок осечки прозвучал как удар молота. Офицер замер, недоумённо глядя на пистолет. Солдаты, уже прицелившиеся, тоже замешкались. В этой секундной паузе Наталья уловила шанс — крохотный, но достаточный.
— Послушайте, — её голос прозвучал неожиданно спокойно, почти буднично. — Я могу показать, где их лагерь.
Офицер медленно опустил оружие. В его глазах вспыхнул интерес — не доверие, а хищное любопытство.
— Ты передумала?
— Я поняла, что сопротивляться бессмысленно. Но я хочу жить. И я знаю, где они прячутся.
Он прищурился, изучая её лицо — разбитую губу, ссадины, но главное — взгляд. В нём не было покорности, только холодная расчётливость. Офицер провёл ладонью по гладко выбритому подбородку, словно взвешивая каждое слово.
— Хорошо. Ты поведёшь нас. Но если обманешь…
— Не обману, — перебила она. — Только дайте мне воды. И перевяжите рану — я не смогу идти далеко с такой потерей крови.
Офицер кивнул солдату. Тот протянул флягу, затем торопливо замотал голову Натальи грязной тряпицей. Это не перевязка, а насмешка, подумала она, но сдержала гримасу боли. Главное — выиграть время.
Их повели через лес — теперь уже не как пленников, а как проводника и охрану. Наталья шла впереди, внимательно отмечая ориентиры. Вот поваленное дерево, вот родник, вот тропа, где мы ставили ловушки… Она старалась идти ровно, не показывая слабости, хотя каждый шаг отдавался острой пульсацией в висках.
На привале она незаметно огляделась. Недалеко от тропы, за кустами шиповника, мелькнул рыжий чуб. Мальчишка — тот самый, что иногда приносил партизанам вести из деревни. Он прижался к стволу, глаза круглые от страха.
Наталья медленно нагнулась, будто поправить сапог. Между пальцев скользнул сложенный клочок бумаги — обрывок карты, на котором она успела нацарапать несколько слов: «Заимка ложная. Ждите у ручья. Ведите их туда».
— Эй, не задерживайся! — крикнул конвоир.
Она выпрямилась, незаметно кивнув мальчишке. Тот растворился в чаще. Теперь — ждать.
К «лагерю» — заброшенной охотничьей заимке, которую партизаны иногда использовали как ложный след — они подошли к закату. Солнце уже касалось верхушек деревьев, бросая длинные тени на тропу. Наталья остановилась у поваленного дуба, указала на тропу:
— Там. Они обычно ставят дозор у ручья.
Офицер махнул рукой. Солдаты двинулись вперёд, настороженно оглядываясь. Наталья осталась с двумя конвоирами у опушки. Она прислушивалась к каждому звуку: шелесту листьев, далёким птичьим крикам, шагам немцев…
Первый выстрел грянул, когда немцы достигли ручья. За ним — ещё, ещё… Крики, лязг металла, топот. Засада!
Конвоиры рванулись к месту боя, забыв о ней. Наталья бросилась в чащу, но через несколько шагов её настиг резкий хлопок — и жгучая боль в боку. Она упала, чувствуя, как тёплая кровь пропитывает одежду. Пуля…
Сквозь пелену боли она видела, как партизаны выбивают немцев, как те отступают, оставляя убитых. Кто‑то склонился над ней — Анна.
— Наташ… Ты жива?
— Жива, — прошептала она, с трудом разлепив губы. — Но… долго не продержусь.
Анна разорвала её рубаху. Рана кровоточила сильно — пуля прошла навылет, зацепив ребро. Кровь тёкла медленно, но непрестанно.
— Нужно в тыл, — сказал Семён, появляясь рядом. — Здесь не спасти.
— Как? — Анна оглянулась на лес. — До госпиталя — десятки километров. А у нас ни транспорта, ни…
Наталья сжала её руку.
— Не тратьте время. Оставьте меня.
— Замолчи! — рявкнула Анна. — Мы не бросим тебя.
Но все понимали: без срочной операции и переливания крови она не дотянет до рассвета. Время утекало, как кровь из раны.
В сумерках партизаны устроили привал у ручья. Наталью уложили на плащ‑палатку, под голову подложили свёрнутую шинель. Она то теряла сознание, то возвращалась к реальности, слыша обрывки разговоров:
— …можно попробовать через деревню, но там немецкий патруль…
— …немцы перекрыли все дороги, проверяют каждого…
— …если дотащить до железной дороги, есть шанс…
Она открыла глаза. Над ней склонился мальчик — тот самый, которому она передала записку. В руках он держал глиняную кружку с травяным отваром. Его лицо было бледным, но решительным.
— Тётя Наташа, выпейте. Бабушка сказала, это поможет.
Она попыталась улыбнуться, но губы дрожали. Он видел, как я вела немцев в ловушку. Он знает, что я выжила. Значит, я не могу умереть.
— Слушай, — прошептала она мальчику, стараясь говорить тихо, но чётко. — Найди деда Егора. Скажи ему: «Она просила передать — пусть идёт через овраг у мельницы. Там безопасно. И пусть возьмёт с собой чистые тряпицы, йод и воду».
Мальчик кивнул, исчез в темноте.
Анна села рядом, сжала её ладонь.
— Мы что‑нибудь придумаем. Слышишь?
Наталья закрыла глаза. В голове стучало: овраг… мельница… железная дорога… Где‑то далеко, за лесом, прогудел паровоз. Если успеть…
— Есть идея, — вдруг сказала она, с трудом приподнимаясь. — Поезд. Ночной состав. Если мы доберёмся до переезда…
Семён нахмурился:
— Это самоубийство. Немцы проверяют все поезда. Любой подозрительный вагон обыщут.
— Но если замаскировать… если сделать вид, что я — местная… раненая крестьянка, которую везут к врачу…
Анна переглянулась с Семёном. В её глазах мелькнула искра надежды.
— Говори.
Наталья вдохнула, собираясь с силами. Боль пульсировала в боку, но она старалась не обращать на неё внимания.
— Завтра в пять утра через переезд идёт товарный состав. В последнем вагоне — пустые ящики. Если нас пропустят… если я смогу притвориться мёртвой… а вы спрячетесь среди ящиков…
Молчание. Потом — кивки.
— Сделаем, — сказал Семён. — Но тебе придётся потерпеть. Очень сильно потерпеть.
Она улыбнулась — на этот раз по‑настоящему. Я выживу. Я должна.
Где‑то вдали снова прогудел паровоз. Ночь сгущалась, но в этой тьме уже брезжил слабый, едва уловимый свет — свет шанса.
Остаток ночи прошёл в лихорадочной подготовке. Анна и Семён осторожно промыли рану, обработали края йодом, наложили тугую повязку из чистых тряпиц, которые принёс мальчик. Наталья стоически переносила боль, лишь изредка стискивая зубы.
— Держись, — шептала Анна, затягивая узел. — Мы вывезем тебя. Клянусь.
— Знаю, — отвечала Наталья, глядя в тёмное небо, где одна за другой гасли звёзды. Иван, дети… Я ещё не всё сказала. Я ещё не отомстила.
К рассвету они двинулись к переезду. Наталья шла, опираясь на плечо Семёна. Каждый шаг был испытанием — боль раскалывала бок, перед глазами то и дело темнело. Но она шла. Только вперёд.
На подходе к железной дороге они залегли в кустах. Вдалеке показался дымок паровоза.
— Пора, — сказал Семён.
Они выбрались на тропу, ведущую к путям. Наталья упала на землю, изображая бесчувственное тело. Анна накрыла её старым платком, присыпала листьями. Семён и ещё двое партизан спрятались среди ящиков в последнем вагоне.
Паровоз приближался. Сердце Натальи колотилось так громко, что, казалось, его услышат немцы на перроне. Только бы пропустили… только бы не остановили…
Состав замедлил ход у переезда. Наталья лежала, не шевелясь, чувствуя, как холодный пот стекает по спине. Где‑то рядом — голоса немцев, лай собак, стук сапог.
— Что это? — спросил один из солдат, указывая на её тело.
— Крестьянка, — ответил Семён, выходя вперёд. — Ранена. Везу к врачу в город.
Немец наклонился, приподнял платок. Наталья не дышала. Смотри, но не трогай.
Солдат хмыкнул, махнул рукой:
— Проезжай.
Паровоз тронулся. Вагон дрогнул, заскрипел. Наталья открыла глаза — едва‑едва, чтобы увидеть, как удаляются фигуры немцев, как тает в утреннем тумане лес.
Мы едем. Мы живы.
Боль вернулась — острая, всепоглощающая. Но теперь у неё был смысл. Я доберусь. Я выживу.
Поезд набирал ход.
Начало истории и все части продолжения здесь.
Романтическая история любви здесь.