ГЛАВА 19
Роскошная квартира Аслана в первые утренние часы казалась Лейле особенно чужой и пугающей. Солнечные лучи, проникающие через панорамные окна, освещали стерильно чистые поверхности и дорогую мебель, но не могли рассеять мрак в ее душе. Она сидела на краю огромной кровати в гостевой спальне, куда Аслан деликатно ее устроил, предоставив личное пространство. Ее пальцы бессознательно сжимали край шелкового покрывала, а в голове беспрестанно крутились кошмарные образы: окровавленное лицо отца, пустые, отрешенные глаза матери, ее собственная сумка, собранная впопыхах той роковой ночью. Она чувствовала себя беглянкой в золотой клетке, предательницей, спасшей свою шкуру ценой чужого страдания.
Тихий стук в дверь заставил ее вздрогнуть. Аслан осторожно вошел, неся изящный поднос с завтраком и чаем. Аромат свежезаваренного чая и теплой выпечки, обычно такой приятный, сейчас вызывал тошноту.
"Ты должна поесть, Лейла," — сказал он мягко, ставя поднос на прикроватную тумбочку. "Хотя бы немного. Силы тебе понадобятся."
Лейла не поднимала на него глаз, уставившись в узор на ковре. "Как мама? Я не могу ей дозвониться. Она не берет трубку уже вторые сутки. Что, если с ней что-то случилось? Что, если он..." — ее голос оборвался, она не могла вымолвить страшное.
Аслан тяжело вздохнул и сел рядом. "Я посылал в село своего человека. Твой отец... Ибрагим уехал. Неизвестно куда. Мама... твоя мама дома. Она жива, здорова, по крайней мере, физически. Она ни с кем не разговаривает, отгородилась ото всех, но она в порядке. Насколько это возможно."
Лейла наконец подняла на него глаза, полные слез и упрека. "«В порядке»? После всего, что случилось? После того кошмара? Она там совсем одна в этом пустом доме! А я... я не могу здесь сидеть, в этой... в этой роскошной тюрьме, поглощать твою икру и пить твой чай, пока она там мучается!"
Она резко встала и отошла к окну, обняв себя за плечи, как бы пытаясь сдержать дрожь. Аслан подошел к ней сзади, но не решался прикоснуться.
"Я знаю, что ты чувствуешь, верь мне," — сказал он тихо. "Но сейчас тебе нельзя туда. Это опасно и бесполезно. Нужно время, чтобы все улеглось, чтобы страсти поутихли. Чтобы твой отец... нашел себе другое пристанище и успокоился. Твоя мама — сильная женщина. Она выдержит. Она всегда выдерживала."
Лейла резко обернулась, ее глаза полыхали. "Ты не понимаешь! Я бросила ее! Я сбежала, как последняя трусиха! Она всю жизнь, все эти годы, защищала меня от него, от его пьяного гнева, а в самый страшный, в самый трудный момент, когда ей самой понадобилась помощь, я ее оставила, убежала с тобой в этот золотой дворец!"
Ее голос сорвался, и она начала рыдать, ее тело сотрясали глухие, надрывные рыдания. Аслан молча обнял ее, прижал к себе, позволяя выплакаться. Он гладил ее по волосам, чувствуя острое, гнетущее чувство вины. Он добился своего, получил ту, кого хотел, но счастье, которое он ей обещал, оказалось отравленным страданиями тех, кого она любила больше всего.
"Ты не бросила ее," — тихо, но настойчиво прошептал он ей на ухо. "Она сама тебя отпустила. Она сделала этот выбор — сознательно, добровольно, чтобы ты была счастлива, чтобы у тебя было будущее. Не обесценивай ее жертву, не делай ее напрасной. Лучшее, что ты можешь для нее сделать сейчас — это жить. Жить полной жизнью. Стать той, кем ты должна стать — сильной, независимой, счастливой женщиной. Тогда ее жертва, ее боль, не будут напрасны. Ты понимаешь?"
Лейла прижималась к нему, всхлипывая, ища защиты и утешения, которых не было в ее душе. "А что, если она не простит меня? Что, если я больше никогда ее не увижу? Что, если это «прощай» навсегда?"
Аслан смотрел куда-то поверх ее головы, его взгляд был суров и непроницаем. "Увидишь. Я обещаю тебе. Но все должно идти своим чередом. Сейчас не время. Сначала мы должны быть сильными — и я, и ты. Нам нужно укрепить наш союз, оформить наши отношения перед законом. Стать настоящей семьей. Обрести почву под ногами. И только тогда, с позиции силы и уверенности, мы сможем помочь и ей. Мы сможем вернуть ее в нашу жизнь."
Он говорил о браке, о формальностях, но сейчас эти слова звучали не как романтичное предложение руки и сердца, а как суровая, холодная необходимость, следующий неизбежный шаг в этой затянувшейся драме. Лейла смотрела на его серьезное лицо и понимала, что обратного пути действительно нет. Она сделала свой выбор у той калитки. Теперь она должна была идти по этому пути до конца, даже если ее сердце разрывалось на части от боли и чувства вины.
---
ГЛАВА 20
Церемония в ЗАГСе была нарочито скромной, почти тайной. Никаких пышных празднеств, толп гостей или лимузинов. Только Аслан, Лейла и два свидетеля — его давние, проверенные деловые партнеры, сдержанные и немногословные мужчины в строгих костюмах. Лейла в простом белом платье без всяких украшений выглядела не сияющей невестой, а очень юной, испуганной и потерянной девочкой, играющей во взрослую жизнь. Аслан был собран, серьезен, даже суров. Его взгляд был направлен внутрь себя, и лишь крепкое сжатие его руки выдавало внутреннее напряжение.
Когда они вышли на крыльцо ЗАГСа с двумя свеженькими паспортами с штампом, их ослепили внезапные вспышки фотокамер. Новость о браке успешного, богатого бизнесмена Аслана с юной красавицей из глухой деревни, дочерью его бывшего заклятого врага, каким-то образом просочилась в прессу. Несколько репортеров и фотографов, зная о скромности церемонии, караулили их у выхода.
Аслан мгновенно среагировал. Он резко шагнул вперед, заслонив собой Лейлу, и попытался прорваться с ней к ожидавшему неподалеку внедорожнику. Но в толпе зевак и журналистов его взгляд зацепился за знакомое, до боли знакомое лицо. Пьяное, осунувшееся, обросшее щетиной, с горящими безумной ненавистью глазами. ИБРАГИМ. Он стоял, прислонившись к фонарному столбу, в грязной, помятой одежде, и смотрел на них. Он не кричал, не бросался, не метался. Он просто стоял и смотрел. И этот молчаливый, пронизывающий взгляд был страшнее любой угрозы, любого скандала. Лейла, прижатая к Аслану, тоже увидела его и вжалась в него с тихим, испуганным стоном.
"Папа..." — прошептала она, и ее пальцы впились в рукав его пиджака.
"Не смотри," — сквозь зубы процедил Аслан, его голос был тихим и жестким, как сталь. "Иди в машину. Быстро."
Он почти силой втолкнул ее в салон, резко захлопнул дверь, сам сел за руль и с визгом шин тронулся с места, оставив позади назойливых репортеров и неподвижный, как статуя, призрак ее отца. В салоне царила гнетущая, давящая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием Лейлы.
Через несколько минут она не выдержала и разрыдалась, не в силах сдержать нахлынувшие эмоции. "Что он здесь делает? Что ему нужно? Зачем он пришел? Он пришел нас проклясть? Испортить нам этот день? Он ненавидит нас!"
Аслан сжимал руль так, что его костяшки побелели. "Он пришел показать, что он есть. Что он не забыл. И не простил. Что он наблюдает. Но он ничего не может сделать, Лейла. У него нет больше власти над тобой. Над нами. Он — призрак, тень прошлого."
"А мама?" — в голосе Лейлы зазвучала новая, леденящая нота ужаса. "О, Боже, если он нашел нас здесь, в городе, то что с мамой? Он мог добраться до нее! Он мог ей отомстить за то, что она меня отпустила!"
"Я проверю. Сейчас же," — Аслан не стал ждать. Он на ходу, через автомобильный громкой связи, позвонил своему помощнику и отдал короткие, четкие распоряжения немедленно выяснить судьбу Мархи, отправить людей в село. Через полчаса, пока они ехали по городу, пришел ответ: Марха жива, она по-прежнему одна в том доме. Соседи видели ее сегодня утром. Ибрагим появился в селе пару дней назад, пробыл там несколько часов, забрал какие-то свои старые вещи из сарая и снова исчез. След его затерялся. Никто не знал, куда он ушел и что планирует.
Аслан привез Лейлу в новый, только что купленный просторный пентхаус в элитном районе. Вид на вечерний город с высоты должен был восхищать и радовать, но Лейла стояла у панорамного окна, обняв себя за плечи, как узник, смотрящий на недоступную свободу. Появление Ибрагима, его молчаливый, полный ненависти взгляд, отравили и без того хрупкую, натянутую атмосферу их первого дня как официальной супружеской пары.
"Он ушел," — сказал Аслан, подходя к ней сзади. "Он не будет больше преследовать нас. Он просто хотел продемонстрировать свое присутствие. Эффектность жеста."
Лейла не оборачивалась, ее взгляд был прикован к огням внизу. "Ты не знаешь его. Не так, как знаю я. Он вернется. Он будет ждать. Выслеживать. Как... как ждал тебя все эти годы. Как тень."
Она произнесла это тихо, но в воздухе повисает тяжелое, невысказанное сравнение. Аслан понял, о чем она. О том, что его собственная, долгая и мучительная одержимость прошлым, Мархой, их несбывшейся любовью, нашла свое уродливое, искаженное отражение в такой же одержимости Ибрагима — одержимости местью, ненавистью и разрушением.
"Я защищу тебя," — сказал Аслан, и в его голосе прозвучала железная уверенность. "Я не позволю ему причинить тебе вред. Ни физический, ни моральный. У меня есть для этого все возможности."
Лейла наконец повернулась к нему. В ее глазах не было любви, нежности или благодарности, которые он, возможно, надеялся увидеть в день своей свадьбы. В них читалась только бесконечная усталость, глубокая, неиссякаемая тревога и один-единственный, невысказанный вопрос.
"А кто защитит тебя от прошлого, Аслан?" — тихо спросила она. "И кто защитит меня... от него? От этого прошлого, что всегда будет с нами?"
Она развернулась и молча ушла в спальню, закрыв за собой дверь. Аслан остался стоять один в огромной, полутемной гостиной. Он смотрел на сверкающую панораму ночного города, но вместо огней видел лишь лицо Ибрагима — вечное, неизбывное напоминание о том, что за каждое свое достижение, за каждую завоеванную вершину приходится платить, а за некоторые — платить всю оставшуюся жизнь.