Галина Викторовна достала из сумочки пакетик с таблетками и долго, демонстративно шуршала им над столом. Потом подняла глаза и посмотрела прямо на меня.
— Я ведь могу у вас прописаться? — Пауза. — Это и по закону правильно, и по-семейному.
Кружка в моих руках вдруг стала обжигающей, хотя чай давно остыл. Я сидела за собственным кухонным столом и чувствовала себя гостьей. Нежданной. Лишней.
Саша уставился в окно. Дима перестал ковырять вилкой котлету и прижался ко мне плечом.
— Диме уже поздно, — выдавила я. — Он устал.
— Мы же взрослые люди, — свекровь положила пакетик на стол, как козырь. — Можем спокойно обсудить.
Спокойно. Господи, как она это произносит.
— Подумаем, — пробормотал Саша, не поворачивая головы.
Галина Викторовна вздохнула так, будто её только что предали.
— Я столько для вас сделала. Столько. — Она посмотрела на сына. — А теперь мне негде голову приклонить.
Руки у меня задрожали. Я поставила кружку на стол — громче, чем хотела. Этикетка от чая прилипла к пальцам, я машинально отдирала её, царапая ногтем столешницу.
— Может, чаю ещё? — спросила я, просто чтобы сказать что-то.
Никто не ответил.
Ночью я не могла уснуть. За стеной, в гостиной, свекровь разговаривала по телефону — приглушённо, но достаточно громко, чтобы я слышала обрывки фраз. "Невестка", "неблагодарность", "сыновий долг".
Дима ворочался на своей кровати, вздыхал. Потом его голос в темноте:
— Мама, а бабушка утром уйдёт к себе?
Я подошла к нему, погладила по волосам.
— Спи, солнышко.
— Почему она сердится?
Потому что я не хочу отдавать ей последнее, что у меня есть. Потому что этот дом — моя крепость. Потому что если уступлю — останусь без себя.
— Не сердится она. Просто устала. Спи.
Он ухватился за край моей кофты — как всегда, когда волнуется. Я посидела рядом, пока он не заснул.
Саша вышел из ванной, остановился в дверях спальни. Смотрел на меня долго и как-то виновато.
— Ну что ты, — тихо сказал он. — Это же твоя семья.
— Моя семья? — Я встала, закрыла дверь в детскую. — Саша, это моя квартира. Моя.
— Для мамы это важно. Она же одна.
— А мы? — голос сорвался. — У меня есть свой дом. Впервые в жизни. Ты понимаешь?
Он молчал. Теребил обручальное кольцо — туда-сюда, туда-сюда.
— Подумай хотя бы. Это же не навсегда.
Не навсегда. А потом что? Потом она будет решать, как мне жить в собственных стенах?
— Я устал, — сказал он. — Пойду на диван.
Дверь за ним закрылась мягко. Я осталась одна. Села на кровать, уставилась в телефон. В семейном чате — новое сообщение от сестры мужа: "Опять Ирка свою линию гнёт. Мама права — неблагодарность это".
Сердце ухнуло вниз. Руки похолодели.
Я одна против всех.
На следующий вечер я взяла Диму и вышла во двор. Нужно было подышать. Отойти от этих стен, которые вдруг стали давить.
Мы сели на лавочку у клумбы. Дима достал свой блокнотик — тот, куда записывает всякую ерунду, рисует. Водил карандашом по бумаге, сопел.
— Мам, а у нас всегда будет наш дом? Только мы?
Я сглотнула.
— Конечно, солнышко.
Он кивнул, продолжил рисовать. Я смотрела на осыпавшиеся лепестки на клумбе, на выбеленные доски лавочки. Крупинки земли въелись мне под ногти — я машинально ковыряла край скамейки.
Мне было семь, когда мы жили в коммуналке. Я мечтала о своей комнате. О двери, которую можно закрыть. О тишине. Я поклялась себе — когда-нибудь у меня будет своё место. Только моё.
Скрипнула дверь подъезда. Саша вышел на крыльцо, закурил. Увидел нас, подошёл.
— Холодно сидите, — сказал он. — Идите домой.
— Сейчас, — ответила я.
Он помялся.
— Слушай, ну давай завтра спокойно поговорим. Без эмоций. Подумаем вместе.
Подумаем. Как будто есть, о чём думать.
— Саш, я не хочу об этом думать.
Он вздохнул, развернулся, пошёл обратно.
Дима поднял на меня глаза.
— Мама, а ты сильная?
Я обняла его.
— Постараюсь быть.
Поздней ночью мы снова говорили с Сашей. Я сидела на краю кровати, он — напротив, на стуле. Тусклый свет ночника делал его лицо чужим.
— Дом перестанет быть моим, — сказала я медленно. — Ты понимаешь? Если она пропишется — я больше не буду чувствовать себя здесь хозяйкой.
— Ты преувеличиваешь.
— Нет. Я просто хочу, чтобы хоть тут со мной считались.
Он покачал головой.
— Ты не одна. Но и мама не враг.
— Саша, я боюсь потерять себя. — Голос задрожал. — Я всю жизнь была удобной. Для всех. А теперь впервые могу сказать — это моё. Моё пространство. Мои правила.
Он встал.
— Я не хочу выбирать между вами.
— А я не хочу быть марионеткой в собственной жизни.
Он ушёл. На диван. Я осталась в пустой спальне, уставившись в потолок. Матрас скрипел под каждым движением. Горло пересохло.
Телефон завибрировал. Ещё одно сообщение в чате: "Такая неблагодарная. Галина Викторовна столько им помогала".
Из детской донёсся всхлип. Тихий, сдавленный. Дима плакал.
Я встала, пошла к нему. Обняла. Он зарылся лицом мне в плечо.
— Мам, я боюсь, — прошептал он.
— Чего, милый?
— Что ты уйдёшь.
Сердце сжалось.
— Никуда я не уйду. Обещаю.
Но смогу ли я остаться собой, если сдамся?
Утром на кухне пахло жареными яйцами. Галина Викторовна сидела за столом, перебирала какие-то бумаги. Саша молча наливал себе кофе. Дима жевал бутерброд, не поднимая глаз.
Я села напротив свекрови. Руки дрожали — я спрятала их под столом.
— Ну что, Ирочка, — Галина Викторовна достала паспорт, положила его на стол. — Давайте сегодня решим. Когда я могу прийти для оформления?
Тишина. Только гул холодильника и стук ложки о край чашки.
— Нет, — сказала я.
Она подняла брови.
— Что "нет"?
— Я не согласна. — Голос звучал ровнее, чем я ожидала. — В этой квартире будут зарегистрированы только я и Дима.
Саша обернулся.
— Дорогая, ну что ты устраиваешь…
— Я ничего не устраиваю. — Ладони горели. Сердце стучало в горле. — Я просто не хочу этого. И имею право.
Галина Викторовна резко встала. Ударила ладонью по столу — так, что Дима вздрогнул.
— Значит, так! — голос её дрожал. — Неблагодарность! Я вам… Я столько… А вы!
Она схватила паспорт, развернулась и пошла к двери. Из гостиной послышался шорох — она собирала вещи.
Саша смотрел на меня долго. Потом тихо сказал:
— Ты понимаешь, что ты сделала?
— Да, — ответила я. — Я поставила границу.
Вечером квартира опустела. Галина Викторовна ушла с чемоданом, хлопнув дверью. Саша собрал сумку и ушёл вслед за ней. "Переночую у мамы", — бросил он на прощание.
Я стояла посреди гостиной и слушала тишину. Она была громкой. Пугающей.
Что я наделала? Может, надо было уступить? Ради мира?
Дима вышел из своей комнаты, прижимая к груди блокнот. Подошёл, протянул его мне. На развороте — рисунок: два человечка в домике. Подпись кривыми буквами: "Мама и Дима. Наш дом".
Он обнял меня за талию.
— Мама, я с тобой. У нас всё есть.
Слёзы подступили к горлу. Я присела перед ним, прижала его к себе.
— Спасибо, солнышко.
— Ты наш дом, — прошептал он.
Я наш дом.
Я встала, подошла к двери. Медленно повернула ключ в замке. Щелчок прозвучал громко. Окончательно.
Руки больше не дрожали. Спина выпрямилась. Впервые за долгое время я не чувствовала себя чужой в собственных стенах.
Утро встретило меня солнечным светом на кухне. Я поставила чайник, нарезала хлеб. Дима сидел за столом, болтал ногами и что-то напевал.
Дверь тихо открылась. Саша вошёл, остановился на пороге. Мы посмотрели друг на друга.
— Чаю? — спросила я.
Он кивнул, прошёл к столу, сел. Молчание висело тяжёлое, неуютное. Но в нём не было прежней фальши.
— Спасибо, — сказал он наконец. — Теперь всё будет по-новому.
Я налила чай, поставила перед ним кружку. Солнечный луч скользнул по столешнице, задел край моей руки. Тёплый. Настоящий.
Дима подошёл, обнял меня. Прошептал на ухо:
— Ты наш дом, мамочка.
Я выдохнула. Впервые не думала — что обо мне скажут, кого я обидела, кто меня осудит. Думала только — я здесь. Я дома. Это моё пространство, мои правила, моя жизнь.
Плечи расслабились. Грудь стала легче.
Может быть, нас теперь меньше. Может быть, будет сложно. Но я больше не живу в страхе потерять себя.
Кружка согревала ладони. За окном шумел двор. Дима смеялся над чем-то своим. Саша осторожно коснулся моей руки.
Дом снова был моим.
А вы смогли бы отказать родственнику мужа в прописке, даже если все вокруг считают вас неправой?
Поделитесь в комментариях, интересно узнать ваше мнение!
Поставьте лайк, если было интересно.