В самом сердце города, там, где улочки сужались до размеров коридоров, а фонари отбрасывали длинные, зыбкие тени, находилась лавка, которой не было на картах. Вывеска над дверью, выцветшая от времени и солнца, изображает раскрытую книгу, из корешка которой струится радужная дымка. Под ней было выведено аристократическим, уставным почерком: «Мастер Корвин. Переплетное искусство и реставрация».
Но те, кто переступал порог этой лавки, знали, что старый Мастер Корвин занимался не только ремонтом потрепанных томов. Он был последним из рода Переплетчиков Снов. Искусство, передававшееся от отца к сыну на протяжении столетий, позволяло ему совершать невозможное — вшивать в корешок книги живой, не прожитый сон. И тот, кто потом читал эту книгу, не просто следил за сюжетом. Он проживал его изнутри, как свою собственную историю, с полным погружением в ощущения, эмоции и память того, кто этот сон видел.
Воздух в лавке был густым и сладковатым, с примесью запаха старой кожи, клея и чего-то неуловимого, похожего на аромат спящего мозга. Стеллажи до самого потолка были уставлены книгами в одинаковых темно-вишневых или глубоких синих переплетах. Это и был архив снов. Здесь хранились кошмары и фантазмы, несбыточные мечты и забытые грезы.
Люди приходили к Корвину по разным причинам. Одни — из любопытства, другие — от отчаяния.
Клиент первый: Беглец от реальности
Молодой человек по имени Лео, с лицом, испещренным морщинами тревоги, принес свой сон. Это был сон о тихой жизни на маленькой ферме, вдали от городского шума, кредитов и начальников-тиранов. Сон был ярок, детализирован до запаха свежескошенной травы и ощущения теплой шерсти овцы под рукой.
— Я не могу больше, — сказал он, и в голосе его звучала усталость всего поколения. — Я хочу уйти туда. Хотя бы в книге.
Корвин, высокий, сухопарый старик с глазами цвета старого пергамента, молча выслушал. Его длинные, тонкие пальцы, испещренные мелкими шрамами от иголок и ножей, лежали на прилавке.
— Помните, — сказал он голосом, похожим на шелест страниц, — это будет не ваша жизнь. Это чужой сон. Он закончится на последней странице.
— Мне достаточно, — буркнул Лео.
Мастер взял чистый том с кремовыми страницами и приступил к работе. Он не записывал сон чернилами. Он брал серебряную иглу и нить, сотканную из лунного света и паутины, и начинал сшивать листы. С каждым стежком в корешок книги вплеталась частица сна Лео. Когда работа была окончена, книга казалась чуть теплее на ощупь и от нее исходил едва слышный гул, подобный отдаленному пчелиному рою.
Лео забрал книгу и пропал на неделю. Он читал ее запоем, не отрываясь. Он чувствовал, как солнце припекает ему спину, когда он вскапывает грядку, ощущал вкус парного молока и тяжесть ведер с водой в руках. Он засыпал и просыпался на страницах, полностью перенесясь в тот идиллический мир.
Но когда была перевернута последняя страница, случилось странное. Он очнулся в своей тесной квартире, залитой мертвенным светом уличного фонаря. Реальность, которую он ненавидел, обрушилась на него с утроенной силой. Тишина после чтения показалась ему оглушительной, а серая повседневность — невыносимой. Он не нашел покоя. Он нашел лишь более мучительный контраст. Лео вернулся к Корвину, требуя «продолжения», но Мастер лишь покачал головой.
— Один сон — одна книга. Вы не можете жить в чужом сне вечно. Это путь к безумию. Вы должны либо смириться со своей реальностью, либо начать менять ее.
Клиент второй: Искатель утраченного чувства
К нему пришла женщина в летах, Элеонора. Ее глаза были полы печали, но не отчаяния, а светлой, умиротворенной грусти.
— Мой муж ушел из жизни год назад, — сказала она. — И я почти смирилась. Но я начала забывать. Забывать его запах. Точную интонацию его смеха. Как он держал мою руку. Я принесла вам не свой сон, Мастер. Я принесла наш общий. Тот, что снился нам обоим, когда мы были молоды.
Это был сон о их первой поездке к морю. О том, как они заблудились в сосновом лесу и нашли заброшенную маячную башню. О том, как они целовались под крики чаек, а ветер трепал ее волосы и его куртку.
Корвин взглянул на женщину с необычной для него мягкостью.
— Это опасный дар, сударыня, — предупредил он. — Вы не просто вспомните. Вы снова переживете всю ту боль потери, когда сон закончится.
— Я знаю, — кивнула Элеонора. — Но я готова. Я предпочитаю острую боль забвению.
Книга, которую создал для нее Корвин, пахла морем и сосновой смолой. Элеонора читала ее медленно, по несколько страниц в день, словно боясь расплескать драгоценные воспоминания. Она снова ощутила песок под босыми ногами, соленые брызги на губах, тепло его ладони. Она слышала его голос, не через призму памяти, а так, как будто он стоял рядом. И когда книга подошла к концу, и образ стал таять, на ее щеках текли слезы. Но это были не слезы отчаяния. Это были слезы благодарности. Боль была острой, как и предсказывал Корвин, но она была чистой, очищающей. Она не стерла память, а, напротив, отполировала ее, сделала ярче и реальнее. Элеонора ушла, унося с собой не просто книгу, а часть своей любви, возвращенную из небытия.
Клиент третий: Писатель, ищущий вдохновения
Молодой, но уже известный писатель Артур страдал от творческого кризиса. Его собственные сны стали скучными и бесцветными, а воображение отказалось рождать новые миры.
— Дайте мне самый яркий, самый необычный сон из вашей коллекции, — потребовал он, щедро бросая на прилавок золотые монеты. — Мне нужна искра.
Корвин, поглаживая корешок одной особенно старой и потрепанной книги, усмехнулся в усы.
— Осторожнее с чужими искрами, молодой человек. Можно обжечься.
Книга, которую он дал Артуру, содержала сон безумного архитектора, который когда-то проектировал город. Во сне тот строил летающие города из облаков и поющие мосты из застывшего света. Артур погрузился в чтение и был ослеплен. Его захлестнула волна немыслимых образов, головокружительных перспектив и звуков, которых не существует в природе. Он лихорадочно записывал, черпая идеи из этого неиссякаемого источника.
Но когда он сел за свой роман, случилось непредвиденное. Его собственный стиль, его голос — куда-то исчезли. Перо водила не его рука, а призрак того самого архитектора. Текст получался блестящим, но чужим. Артур пытался сопротивляться, вернуться к себе, но тщетно. Чужой сон захватил его творческое начало в плен.
В панике он примчался к Корвину.
— Он везде! Его образы, его ритм! Я не могу писать свое! Выведите его из меня!
Старый Переплетчик вздохнул.
— Я не экзорцист. Я лишь хранитель. Вы хотели искру, и вы получили целый пожар. Единственное лекарство — пережить его. Допишите книгу. Пройдите этот сон до конца. И только когда вы полностью исчерпаете его, ваш собственный голос, обогащенный этим опытом, возможно, к вам вернется.
Артуру пришлось последовать совету. Он закончил роман, который был блестящей, но чужой работой. И только тогда, поставив точку, он почувствовал, что кошмар отпускает его. Он сжег рукопись и начал писать заново. Теперь его проза была иной — более смелой, объемной, затронувшей бездны, которых он раньше боялся. Чужой сон не украл его голос. Он закалил его в горниле безумия, чтобы тот зазвучал громче и увереннее.
Финал
Шли годы. Лавка Мастера Корвина оставалась тихим пристанищем для потерянных душ. Он никому не отказывал, но всегда предупреждал о последствиях. Он видел, как его книги ломали одних и исцеляли других. Он понимал, что продает не развлечение, а судьбу.
Однажды вечером, заперев лавку, он подошел к своему личному стеллажу. Там стояли книги, в корешки которых были вшиты его собственные сны. Сны его детства, его юности, его ушедшей любимой. Он никогда их не перечитывал. Он был их Хранителем, а не Потребителем.
Он смотрел в окно на темнеющий город, где в каждом доме кто-то видел свои собственные, уникальные сны — сырье для будущих книг, топливо для чужих побегов и исцелений.
«Сон, — думал он, — это самая чистая, неотфильтрованная история. Но прожить ее за другого — все равно что надеть чужое платье. Сидит оно всегда не совсем точно. И учит лишь одному: что твой собственный сон, каким бы трудным или скучным он ни был, — единственный, что по-настоящему твой. И единственная книга, которую стоит читать и переписывать до конца — это книга твоей собственной, единственной и неповторимой жизни».
И тишина в лавке старика Корвина была густой, как чернила, и звонкой, как позвякивание иглы о наперсток, затаив в себе эхо тысяч прожитых и еще не рожденных снов.