Господи, ну почему у них с Сашей все так нелепо вышло?
Вот взять хоть Капабланку...кубинец годами живет на две семьи, ездит то в Нью-Йорк, то в Гавану, блистает на турнирах и ничего! А Алехин не сумел...
Надежда Семеновна подошла к окну гостиничного номера, выходившего на Лазурный берег. За стеклом плескалось синее море, но видела она совсем другое - парижский бал в «Лютеции», февраль двадцать второго, и себя, сорокавосьмилетнюю генеральскую вдову в вечернем платье.
«Позвольте пригласить вас на этот вальс?» — высокий темноволосый мужчина с чуть косящим взглядом склонился в полупоклоне.
Говорил он по-французски безупречно, но с легким акцентом, выдававшим соотечественника.
Что Александр Алехин знаменитый шахматист, Надин, конечно, знала. В Париже о нем говорили много. То хвалили за блестящие партии, то качали головой, обсуждая его скоротечный развод со швейцаркой Рюэгг.
Но тот уверенный, почти дерзкий блеск в глазах, с которым смотрел на нее молодой человек (а ведь он годился ей в сыновья!), заставил сердце биться учащенно.
Надин всю жизнь отличалась трезвым умом и безупречными манерами, высоко ценимыми в обществе петербургской аристократии. И сейчас разум ей шептал:
«Осторожнее, Наденька. Молодой, талантливый, а еще и непутевый наверняка».
Но танец уже начался.
«Не ищите во мне ничего путного, мадам Васильева, — усмехнулся он как-то через неделю, будто угадав ее мысли. — Я совершенно не приспособлен к жизни. Рассеян, как профессор, ленив, как кот, и одержим шахматами, как маньяк».
Надин тогда только рассмеялась. Знала бы она, как правдивы окажутся эти слова!
...В конце октября тысяча восемьсот девяносто второго года в московском особняке на Большой Дмитровке родился мальчик Саша. Крестили его в церкви Николы на Курьих ножках, в той самой, где когда-то венчался Пушкин. Отец, Александр Иванович, числился депутатом Думы и предводителем воронежского дворянства, мать - Анисья Ивановна, урожденная Прохорова, принадлежала к купеческому роду, чья Трехгорная мануфактура славилась на всю Россию. Жить бы да радоваться.
Только вот счастья в том богатом доме было немного.
Мать Александра, Анисья Ивановна, пристрастилась к спиртному. Часто уезжала лечиться за границу, а мальчик фактически рос под присмотром бабушки, Анны Александровны Прохоровой. С детства нервный, замкнутый, Саша находил утешение лишь в одном, он любил шахматы.
Братья играли охотно, старший Алексей даже сыграл вничью с самим Пильсбери, когда тот давал в Москве сеанс одновременной игры. Но настоящим фанатиком стал младший.
«Он прямо болен этими шахматами», — сокрушался отец.
В Поливановской гимназии, где учился Александр, товарищи вспоминали его как «Тишу» - молчаливого, неуклюжего в общении, но блистательного в языках и литературе мальчика, не ходившего с компанией ни в театры, ни на концерты.
Зато в десять лет он прочел «Воскресение» Толстого и тонко разбирал «Бориса Годунова». А в шахматы играл с таким азартом, что однажды подарил приятелю свою карточку с надписью:
«Женщины — это наше счастье, женщины — это наше несчастье».
Пророческие слова.
Турнир в Мангейме обещал быть триумфальным. Июль четырнадцатого, лучшие шахматисты Европы съехались в тихий немецкий городок. Алехин делил первое-второе места, до конца оставалось несколько туров.
И вдруг выстрелы в Сараево, ультиматум, мобилизация. Третьего августа Германия объявила войну России. Александр и еще десять русских шахматистов в один миг превратились из гостей в интернированных врагов.
Разместили их в ратуше, охрану поставили строгую. Но отношение было на удивление вежливым. Немецкие шахматисты хлопотали об облегчении участи коллег. В сентябре всех обменяли на немецких пленных, и Алехин через Швейцарию вернулся домой.
«Эх, не доиграл партию с Фогелем, — пожаловался он приятелю, — а ведь позиция была выигрышной!»
Но думать о шахматах было уже некогда. Летом шестнадцатого, когда русские войска под началом Брусилова прорывали австрийский фронт под Тарнополем, санитарный отряд, в котором служил младшим помощником начальника Александр Алехин, работал не покладая рук.
Он сам выносил раненых под огнем, перевязывал, успокаивал. За храбрость получил две Георгиевские медали. К ордену Святого Станислава его тоже представили, да только февраль семнадцатого все планы спутал. Какие уж тут награды, когда империя трещит по швам.
В новой России место дворянам нашлось разве что в очередях за хлебом да в камерах ЧК. Алехина арестовывали дважды. Первый раз в девятнадцатом, даже приговорили к расстрелу, но высокопоставленные шахматные деятели выхлопотали помилование.
Второй раз по подозрению в связях с деникинской контрразведкой. На допросе он сумел объясниться, дело закрыли. Но жизнь стала похожа на балансирование над пропастью.
«Знаете, мадам Надин, я ведь когда-то был женат. Даже дважды», — признался Александр Алехин как-то вечером, когда они сидели в маленьком парижском кафе на Монпарнасе.
Надин внимательно посмотрела на него поверх чашки с кофе. Конечно, знала. В эмигрантском Париже все друг о друге знают.
Первая жена, Александра Батаева, была делопроизводительницей, старше его на тринадцать лет. Поженились весной двадцатого. Жили бедно, ютились в тесной комнатушке. Брак продержался меньше года.
Что там не сложилось, так и осталось загадкой даже для близких друзей. Но уже осенью того же года в Москве появилась швейцарка Анна-Лиза Рюэгг, социалистка и журналистка, приехавшая по линии Коминтерна.
Энергичная, миловидная, на тринадцать лет старше Александра. Влюбились они стремительно, как влюбляются в смутные времена, когда завтра может не быть вовсе.
Именно Рюэгг помогла Алехину выбраться из большевистской России. В двадцать первом году они поженились, получили разрешение на выезд по семейным обстоятельствам и через Ригу добрались до Европы.
Началась новая жизнь, жизнь гастролирующего шахматиста.
Турниры в Триберге, Будапеште, Гааге. Победы, аплодисменты, гонорары. И постепенное охлаждение в браке. Анна-Лиза, увлеченная общественной деятельностью, все реже бывала дома.
Даже родившегося в двадцать втором сына Александра отдали на попечение знакомым. А сам Алехин все чаще засиживался за шахматной доской в одиночестве, запивая партии коньяком.
«Я не умею жить, Надин, — сказал он тогда тихо. — Шахматы единственное, в чем я по-настоящему силен. А в остальном... Рассеянный, непутевый. Рюэгг устала меня терпеть. И права».
Но Надежда Семеновна, вдова генерала, дочь богатой семьи, женщина образованная и светская, вдруг почувствовала, что готова взять на себя эту ношу.
Обихаживать, оберегать, вести переписку, устраивать благотворительные вечера. И защищать от главного врага, от бутылки. Алехин пил часто и много. Это было его проклятием, доставшимся в наследство от несчастной матери.
Они стали жить вместе в двадцать втором, но официально поженились только через пять лет, в конце двадцать седьмого, когда Александр получил наконец французское гражданство. На свадьбе присутствовали Куприны - Александр Иванович с женой.
Надежда Семеновна дружила с ними еще с петербургских времен, и писатель искренне радовался за «Надюшу».
Те годы, с двадцать второго по тридцать четвертый, Надин вспоминала потом как самые счастливые в жизни. Не потому, что все было безоблачно. Напротив!
Алехин готовился к матчу с Капабланкой, нервничал, срывался, запивал неудачи. Но она была рядом. Вела его дела, следила, чтобы не злоупотреблял спиртным, устраивала турниры, сеансы одновременной игры - все, чтобы собрать деньги на тот самый матч.
Капабланка, великолепный кубинец, поставил условием вызова на матч гонорар в десять тысяч долларов. Сумма была чудовищная. Алехин согласился. Надежда Семеновна писала письма меценатам, организовывала шахматные вечера, сама жертвовала из своих средств. И в двадцать седьмом году мечта осуществилась.
Матч состоялся в Буэнос-Айресе.
Условия были жесточайшие. Игра до шести побед, ничьи не засчитывались. Сыграли тридцать четыре партии. Капабланка выиграл всего три. Алехин взял корону.
«Мечта моей жизни осуществилась», — сказал он тогда.
И в тот момент рядом с ним была Надин, с влажными от счастливых слез глазами.
Следующие годы пролетели как в вихре. Алехин подтверждал титул в матчах с Боголюбовым, путешествовал по всему миру, давал сеансы одновременной игры.
В тридцать третьем провел легендарный сеанс вслепую на тридцати двух досках - двенадцать часов непрерывной игры. Результатом стали девятнадцать побед, четыре поражения, девять ничьих. Мировая пресса писала о «шахматном гении», «непобедимом короле». Но в личной жизни этот король был удивительно беспомощен.
Надин заметила перемену года за два до разрыва. Александр стал рассеянным, часто отлучался. А потом, в тридцать втором, во время очередных гастролей он встретил ее, Грейс Висхар, американку, вдову британского офицера, владельца чайной плантации на Цейлоне. Богатая, образованная, старше Алехина на шестнадцать лет. И, что немаловажно, сама неплохо игравшая в шахматы.
«Я переезжаю к миссис Висхар, Надин, — сказал Александр как-то вечером просто и буднично, будто речь шла о смене гостиницы, а не о конце двенадцатилетней совместной жизни. — Простите меня».
Надежда Семеновна тогда ничего не ответила. Только молча кивнула. А когда он ушел, села у окна и просидела до утра, глядя на огни ночного Парижа. Знала же, что так будет. Предчувствовала. Но все равно больно.
Грейс Висхар, шестым по счету мужем которой стал Алехин, прожила жизнь насыщенную. Родилась в Калифорнии, рано вышла замуж, родила сына, разошлась.
Потом был второй брак, третий, четвертый. В тысяча девятисотом девятом году в ее доме случился пожар, сгорела вся коллекция редких картин и мебель. Начинала заново. К моменту знакомства с Алехиным Грейс была состоятельной дамой с виллой под Дьеппом и квартирой в Париже.
Она и вправду стала хорошей женой.
Обеспечивала Александру комфортный быт, сопровождала на турниры, умела поддерживать светские беседы. Вот только от главной беды, от пристрастия к алкоголю, она не уберегла.
Сама любила выпить, правда, предпочитала делать это дома, а не в гостиничных номерах во время гастролей. Эта разница в привычках и стала первой трещиной в их отношениях.
В тридцать пятом случилось немыслимое. Алехин проиграл матч на первенство мира голландцу Максу Эйве.
Во время игр он пил, несколько раз был замечен пьяным прямо за доской. Удар оказался страшным. Впервые за десять лет Алехин проиграл матч и кому!
Эйве, конечно, был силен, но не настолько. Все дело было в проклятом коньяке. Александр появлялся на партиях с красными глазами, руки дрожали, мысли путались. Грейс пыталась ограничивать его, но что она могла поделать?
Корона ускользнула.
Два года после того позорного тридцать пятого Александр жил как монах. Почти не пил. Анализировал партии, тренировался, готовился к реваншу. И в тридцать седьмом взял титул обратно. Но радости прежней не было. Победа казалась горькой, будто подстрелили раненую птицу.
А тут еще и война. В тридцать девятом, когда Гитлер двинул войска в Польшу, Алехин, невзирая на свои почти пятьдесят, явился в призывной пункт. Его взяли переводчиком, языки знал отменно. Но после капитуляции Франции все рухнуло разом.
Виза в Америку? Отказ. Вернуться в СССР? Самоубийство. Оставалось только как-то выживать в оккупации.
Грейс категорически отказалась бросать свою виллу в Дьеппе.
«Я слишком стара, чтобы бегать как цыганка», — отрезала она.
А ведь для немцев она была вдвойне опасна: и британка, и еврейка по рождению. Чтобы хоть как-то защитить жену и сохранить крышу над головой, Алехин согласился играть на турнирах, которые устраивал нацистский Шахматный союз.
С сорок первого по сорок третий был Мюнхен, Прага, Варшава. Там же, в оккупированных землях. И в немецкой прессе вдруг появились статьи за его подписью «Арийские и еврейские шахматы».
Алехин потом клялся всем святым, что не писал этого, что немцы исказили его текст до неузнаваемости. Но кто поверит?
После войны его предлагали лишить титула, запретить участие в турнирах. Лишь Тартаковер выступил против травли. Остальные молчали или поддерживали гонения.
В январе сорок шестого Алехин поселился в маленькой гостинице в португальском Эшториле.
Утром двадцать четвертого марта горничная, держа в руках свежие полотенца, толкнула дверь номера сорок три. И замерла на пороге. Потом закричала.
Александр Александрович сидел в кресле у столика, на котором стояла его дорожная шахматная доска - фигуры расставлены в начальную позицию, будто он только собирался начать партию.
На нем было пальто, шарф небрежно обмотан вокруг шеи. Словно он вышел на минуту и присел отдохнуть. Только вот голова запрокинута, глаза открыты. Справа шахматы. Слева томик стихов Маргарет Сотберн, раскрытый на странице:
«Это судьба всех, кто живёт в изгнании».
На столе стоит тарелка, в ней остыл недоеденный бифштекс.
Причину в разных источниках указывали разную. Асфиксия от куска мяса, застрявшего в горле. Паралич сердца. Причина не установлена.
Поползли слухи об отравлении. Спустя годы один из работников ресторана перед смертью признался родственникам, что двое людей с сильным акцентом заплатили ему за то, чтобы он подсыпал в еду Алехина «светлый порошок».
Советские спецслужбы? Французские мстители за коллаборационизм? Так и осталось загадкой.
В пятьдесят шестом году встал вопрос о перезахоронении. СССР предлагал перенести прах в Москву, поставить памятник. Но Грейс Висхар, пережившая мужа на десять лет, потребовала перенести останки в Париж.
Двадцать третьего марта пятьдесят шестого, ровно через десять лет после того, как ФИДЕ утвердила его последний матч, гроб опустили в могилу на Монпарнасе. На надгробии высекли короткую надпись: «Шахматному гению России и Франции». Коротко. Просто. И точно, ведь он так и не принадлежал до конца ни той, ни другой стране.
***
...Надежда Семеновна так и не узнала всех подробностей. Угасла она в декабре сорок седьмого, прожив чуть больше года после Александра. Друзья говорили, что все это время она будто угасала.
Перестала выходить из дома, почти ни с кем не общалась. Только порой доставала старые фотографии. Вот Саша после победы над Капабланкой, вот они вместе в Париже, вот он с котом Чессом на турнире...
«Он был гением, но совершенно беспомощным в жизни, — сказала она как-то подруге незадолго до смерти. — Я пыталась его спасти. Но спасти гения от него самого, наверное, невозможно».
Эх, Саша мой, Саша. Непобеждённый король шахматной доски и вечный неудачник в жизни. Женщины тянулись к нему, как мотыльки к свече, но ни одна не смогла удержать. Да и сам он, похоже, не очень-то старался удержаться. Шахматы были для него не игрой, а какой-то религией, смыслом, проклятием. Все остальное лишь фон.
Может, так и должно быть с настоящими гениями? Они отдают искусству все и не остается сил на простое человеческое счастье. Живут ярко, мощно, дерзко на своей доске из шестидесяти четырех клеток. А за ее пределами лишь одиночество, бутылка коньяка и вечный вопрос:
«Почему же все так нескладно вышло?»
Чрезмерное употребление алкоголя вредит вашему здоровью