Вечер пах ванилью, корицей и запеченными яблоками. Этот аромат, который я сама создала несколькими часами ранее, должен был символизировать домашний очаг, крепость семьи, нерушимость уз. Сегодня мы с Игорем отмечали двадцатую годовщину нашей свадьбы — фарфоровый юбилей. Фарфор. Красивый, изящный, но такой хрупкий. Одно неловкое движение — и он разлетится на сотни осколков, которые уже никогда не склеить без шрамов. Какая ирония.
Я машинально поправила идеально белую, накрахмаленную скатерть, кончиками пальцев проверяя симметрию расставленных бокалов. Руки двигались на автомате, выполняя ритуал идеальной хозяйки, который я оттачивала годами. Но в голове, за любезной улыбкой, гудел звенящий рой мыслей. Я знала. Это знание не обрушилось на меня внезапно, не сбило с ног. Оно просачивалось медленно, как яд, на протяжении последних шести месяцев.
Все началось не с чего-то конкретного, а с ощущения пустоты там, где раньше была связь. Сначала — классика жанра. Внезапные совещания до поздней ночи. Срочные командировки, о которых он сообщал утром, уже стоя в дверях с собранной сумкой. Его телефон, который раньше мог валяться где угодно, вдруг обрел статус государственной тайны и никогда не покидал его кармана или лежал на столе экраном вниз. Когда я однажды в шутку потянулась к нему, чтобы посмотреть время, он выхватил его с такой скоростью, что я отдернула руку, как от огня. Тогда и прозвенел первый тревожный звоночек.
А потом были улики. Неопровержимые, как отпечатки пальцев на месте преступления. Сначала — запах чужих духов на его рубашке, сладкий и приторный, совсем не похожий на мой свежий цитрусовый парфюм. Он свалил все на коллегу, которая якобы слишком близко наклонилась, что-то показывая на мониторе. Я промолчала. Потом я нашла в кармане его пальто чек из ювелирного магазина. Через пару дней после его «командировки». Кулон в виде изящной золотой капли с крошечным бриллиантом. Вещь красивая, дорогая. Но это был не мой стиль. Я любила серебро, строгие формы. Это был ее стиль.
Ее звали Алиса. Я нашла ее в его соцсетях, в списке «возможных друзей». Рыжеволосая, с хищной улыбкой и фигурой, которую она не стеснялась демонстрировать на фотографиях с пляжа. Она была отмечена на групповом фото с корпоратива его фирмы. Коллега. Та самая, что «слишком близко наклонилась». А потом я увидела их. Я заехала в торговый центр, чтобы купить подарок сыну на день рождения, и зашла в кафе выпить кофе. Они сидели за столиком у окна. Он держал ее ладонь в своих обеих руках и смеялся. Смеялся так открыто, так беззаботно, как не смеялся со мной уже лет десять, если не больше. В тот момент мир под ногами не просто треснул — он рухнул в бездну. Но я удержалась на краю. Я не стала подходить, не стала кричать. Я просто развернулась и вышла, чувствуя, как внутри все каменеет, превращаясь в глыбу льда.
С того дня я начала играть роль. Роль счастливой, ничего не подозревающей жены. Зачем? Сначала я говорила себе, что жду подходящего момента. Потом — что боюсь ранить сына. Антон боготворил отца. Потом — что не хочу расстраивать его пожилых родителей, Андрея Петровича и Светлану Павловну, которые всегда относились ко мне с теплотой. Но на самом деле я просто боялась. Боялась признать, что двадцать лет моей жизни, все мои силы, вся моя любовь были вложены в фасад, за которым скрывалась пустота.
И вот сегодня — апогей моего спектакля. Гостиная гудела от голосов. Мои родители, интеллигентные и тихие, сидели в креслах у камина. Шумная и властная свекровь Светлана Павловна уже успела сделать мне замечание, что салфетки подобраны не в тон цветам. Ее муж, Андрей Петрович, как всегда, пытался сгладить углы, переводя все в шутку. Сестра Игоря, Вероника, с мужем, наши старые друзья… Все улыбались, говорили тосты, восхищались нашим домом, нашей «невероятной парой», нашим «двадцатилетним союзом любви и верности». Каждое слово было как пощечина.
Игорь был в своей стихии. Обаятельный, уверенный, он порхал между гостями, принимая поздравления. Он подошел ко мне, крепко обнял за талию и громко, чтобы слышали все, произнес: «Мариночка, ты у меня сегодня просто королева! Глядя на тебя, никто не поверит, что мы вместе уже двадцать лет. Спасибо тебе за все». Я улыбнулась самой фальшивой из своих улыбок и почувствовала, как к горлу подкатывает горькая тошнота.
— Ну что, друзья! Минуточку внимания! — зычно объявил свекор, поднимая свой бокал. — Слово главному виновнику торжества! Игорь, сын, мы тебя слушаем!
Игорь взял со стола высокий бокал с играющими пузырьками шампанского. В комнате стало тихо. Он обвел всех сияющим взглядом, остановил его на мне и начал, растягивая слова:
— Дорогие мои, родные, друзья! Сегодня для нас с Мариной особенный день. Двадцать лет… Это целая жизнь. И я хочу поднять этот бокал за женщину, которая все эти годы была моей опорой, моей музой, моим тихим портом, матерью нашего прекрасного сына…
И в этот самый момент тишину разорвал резкий, настойчивый звонок в дверь.
Все недоуменно переглянулись. Игорь нахмурился. Кого еще могло принести? Все, кого мы ждали, уже давно были за столом.
— Я открою, — сказала я почти с облегчением. Это был шанс сбежать из-под прицела десятков глаз, шанс на несколько секунд перестать улыбаться. Ноги были ватными, сердце забилось в горле, предчувствуя что-то непоправимое.
Я подошла к двери, мое отражение промелькнуло в зеркале в прихожей — элегантная женщина в шелковом платье, с идеальной укладкой. Маска была на месте. Я посмотрела в глазок. На пороге стояла она. Алиса. В простом, но до неприличия эффектном черном платье, которое облегало ее, как вторая кожа. Рыжие волосы были собраны в небрежный узел, несколько прядей падали на лицо. А на губах играла странная, хищная и уверенная улыбка.
Я замерла. Мир схлопнулся до этого маленького кружочка дверного глазка. Что она здесь делает? Как она посмела? Зачем? Десятки вопросов пронеслись в голове, но ответ был один, и он обжигал холодом: она пришла все разрушить.
Звонок прозвучал снова, еще настойчивее, требовательнее. Я поняла, что не могу просто стоять здесь. Дрожащей рукой я повернула ключ в замке и распахнула дверь.
— Здравствуй, Марина, — ее голос был спокойным, даже дружелюбным, что делало ситуацию еще более сюрреалистичной. Она смотрела мне прямо в глаза, без тени смущения или вины. — Прости, что без приглашения. Но у меня есть новость, которую, я думаю, твой муж должен услышать при свидетелях.
Не дожидаясь ответа, она с легкостью обошла меня, словно я была не хозяйкой дома, а предметом мебели, и уверенным шагом вошла в гостиную. От нее пахло теми самыми сладкими духами.
Я медленно обернулась. В комнате повисла такая тишина, что было слышно, как тикают старые часы на каминной полке. Игорь застыл с поднятым бокалом, его лицо вытянулось и побелело. Все гости, как один, уставились на незнакомку, нарушившую священное таинство семейного праздника.
Алиса остановилась в центре комнаты, прямо под хрустальной люстрой, свет которой зажег в ее волосах медные искры. Она окинула всех ленивым, оценивающим взглядом и остановила его на Игоре. Ее улыбка стала шире, превратившись в оскал.
— Игорь, дорогой, — произнесла она звонко и отчетливо, чтобы слышал каждый. — Какая трогательная речь. Ты собирался говорить тост за свою верную жену? Как мило. Но, кажется, ты забыл упомянуть еще одного очень важного человека в твоей жизни.
Игорь побледнел как полотно. Он медленно опустил руку, бокал накренился, и золотистое шампанское пролилось на белоснежную скатерть, оставляя темное, расползающееся пятно.
— Алиса… что ты здесь делаешь? — прохрипел он, и в его голосе смешались паника и ярость. — Уходи, пожалуйста. Мы поговорим потом.
— Нет, Игорь. Мы поговорим сейчас, — ее голос стал стальным. — Я устала ждать «потом». Я устала быть твоей маленькой грязной тайной, которую ты прячешь от своей идеальной семьи. Особенно теперь.
Она сделала театральную паузу, наслаждаясь произведенным эффектом. Затем медленно, демонстративно положила руку себе на живот. Под облегающим платьем ничего не было заметно, но этот жест был красноречивее любых слов.
— Особенно теперь, когда я ношу под сердцем твоего ребенка. Я на третьем месяце. Скоро у тебя будет еще один наследник.
Если бы в комнате взорвалась бомба, эффект был бы менее оглушительным. В наступившей тишине я услышала, как ахнула моя мама. Увидела, как лицо Светланы Павловны налилось багровой краской. Увидела, как Антон, мой мальчик, мой взрослый сын, вжал голову в плечи, словно пытаясь спрятаться от этого позора.
А я… я ничего не чувствовала. Ледяная пустыня внутри меня разрослась до размеров вселенной, поглотив боль, обиду и страх. Осталось только холодное, отстраненное любопытство. Я стояла в арке, ведущей в гостиную, и наблюдала за этой сценой, как за кульминацией плохого фильма. Фильма о крушении моей жизни.
Первой из ступора вышла Светлана Павловна.
— Что за наглая ложь! — взвизгнула она, вскакивая с места так резко, что ее стул чуть не упал. — Ты кто такая, девица?! Аферистка! Решила опорочить моего сына, нашу семью, в такой день! Игорь, скажи ей, чтобы она убиралась вон! Вызови полицию!
Но Игорь молчал. Он смотрел на Алису, и на его лице была смертельная смесь ужаса, паники и… неопровержимой вины. Он не отрицал. И это молчание было громче любых признаний.
Тогда я сделала шаг вперед. Все взгляды, как по команде, метнулись ко мне. Я подошла к столу, взяла свой нетронутый бокал с шампанским. Мои руки больше не дрожали. Внутри царил абсолютный штиль.
— А я знала, — мой голос прозвучал удивительно ровно и спокойно, разрезая напряженную тишину. — Я все знала, Игорь. Уже полгода. Я просто ждала, когда у тебя хватит смелости или хотя бы порядочности признаться самому. Но, видимо, смелость — это не твоя сильная сторона. За тебя это пришлось сделать… твоей девушке.
Я повернулась к Алисе, которая смотрела на меня с нескрываемым удивлением. Она явно ожидала другой реакции.
— Спасибо, что пришли. Вы избавили меня от необходимости продолжать этот унизительный фарс.
Затем я снова посмотрела на Игоря. В его глазах плескался животный страх. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я его опередила.
— Твой тост, Игорь. Ты прав, я была твоей опорой. Твоим тихим портом. Вот только ты в этом порту за моей спиной строил другой корабль. Так вот, — я высоко подняла бокал. — Я хочу выпить. За конец лжи. И за начало моей новой жизни. Без тебя.
Я сделала медленный глоток. И посмотрела ему в глаза.
— А теперь, будьте добры, оба, покиньте мой дом.
«Мой дом». Эти слова сорвались с языка инстинктивно, но в них была вся сила моей нынешней позиции. Эту квартиру, большую и светлую, в старом генеральском доме, я получила в наследство от бабушки задолго до нашей свадьбы. И сейчас это простое юридическое обстоятельство ощущалось как броня.
Игорь смотрел на меня так, будто видел впервые. Кажется, он ожидал чего угодно — слез, истерики, битья посуды, — но не этого ледяного, убийственного спокойствия.
— Марина, подожди… давай поговорим. Не сейчас, не при всех… Это какое-то недоразумение, — залепетал он, делая шаг ко мне.
— Мы все уже сказали, Игорь. Больше говорить не о чем. Уходи.
— Но… куда мы пойдем? — вмешалась Алиса, и в ее голосе впервые прорезались панические нотки. Ее уверенность, кажется, начала давать трещину. Одно дело — устроить эффектную сцену, другое — оказаться на улице посреди ночи рядом с мужчиной, который только что потерял лицо перед всей своей семьей.
— Это не мои проблемы, — отрезала я. — Вы взрослые люди. Он обещал тебе золотые горы? Вот пусть и обеспечивает. Вон из моего дома.
Светлана Павловна, оправившись от первого шока, снова ринулась в бой, как танк.
— Да как ты смеешь! Выгонять мужа! Законного мужа! Да еще и с беременной женщиной! Ты бессердечная! — кричала она, брызгая слюной. — Это и его дом тоже!
— Мама, замолчи, пожалуйста, — тихо, но твердо сказал свекор, Андрей Петрович. Он тяжело поднялся и положил руку на плечо жене. Он смотрел на сына с таким немым укором и разочарованием, что это было страшнее любых криков.
— А что я такого сказала?! Эта… — она ткнула дрожащим пальцем в Алису, — вертихвостка, пришла разрушить семью, а виновата Марина, которая его не удержала!
— Семью разрушил ваш сын, Светлана Павловна. Задолго до сегодняшнего дня, — вмешалась моя мама. Она подошла и встала рядом со мной, положив мне руку на плечо. От этого простого прикосновения по телу разлилось спасительное тепло. — И Марина все делает правильно.
Гости, почувствовав, что спектакль окончен и пора спасаться с тонущего корабля, начали потихоньку пятиться к выходу, бормоча неловкие извинения. Друзья, которых я считала общими, теперь избегали моего взгляда. Только моя лучшая подруга Оля подошла, крепко обняла и прошептала на ухо: «Держись. Я позвоню завтра. Ты монстр. В хорошем смысле».
Антон все так же сидел, бледный как полотно. Он медленно поднял глаза на отца, и в них была такая смесь боли, стыда и презрения, что Игорь отшатнулся, как от удара.
— Пап… как ты мог? — прошептал он. Этот шепот прозвучал в тишине громче крика.
Это, кажется, добило Игоря окончательно. Его плечи опустились, он ссутулился, разом постарев на десять лет. Он посмотрел на меня, на сына, на разгневанную мать и разочарованного отца. И понял, что проиграл по всем фронтам.
— Уходите, — повторила я, уже без всяких эмоций. Просто констатация факта.
Игорь, не говоря ни слова, развернулся и пошел в прихожую. Алиса, бросив на меня злобный, полный ненависти взгляд, поплелась за ним. Светлана Павловна, поняв, что битва проиграна, подхватила под руку мужа и, прошипев мне на прощанье «ты еще пожалеешь об этом, одинокая и никому не нужная», тоже двинулась к выходу.
Через несколько минут в квартире остались только я, мои родители и Антон. Гостиная выглядела так, словно по ней пронесся ураган. Недоеденные салаты, разлитое на скатерти шампанское, смятые салфетки, забытый кем-то на стуле платок. И тишина. Оглушающая, тяжелая, как могильная плита.
Я медленно опустилась на ближайший стул. Ноги больше не держали. И только тогда лед внутри меня с оглушительным треском раскололся. Слезы, которые я так долго и старательно сдерживала все эти месяцы, хлынули неконтролируемым потоком. Я закрыла лицо руками и зарыдала. Я плакала не от жалости к себе и не от обиды. Я оплакивала двадцать лет своей жизни. Двадцать лет, отданных человеку, который растоптал их, не задумываясь. Я оплакивала семью, которой больше не было.
Мама села рядом, обняла меня, и я уткнулась ей в плечо, как маленькая девочка. Отец молча собирал со стола грязную посуду, давая нам выплеснуть горе. Антон подошел и сел на пол у моих ног, положив голову мне на колени.
— Мам, я с тобой, — тихо сказал он. — Что бы ни случилось. Мы справимся. Я всегда буду с тобой.
В ту ночь, среди руин моего фарфорового юбилея, я поняла главное: хоть мой мир и рухнул, я не осталась одна под обломками.
Следующие несколько недель прошли как в тумане, наполненном делами, которые не давали погрузиться в пучину отчаяния. Первым делом я вызвала мастера и сменила замки. Когда он протянул мне новый комплект ключей, я ощутила почти физическое облегчение, словно заперла дверь не только в квартиру, но и в прошлое. Потом был визит к адвокату — циничному, но очень толковому мужчине, который с места в карьер разложил все по полочкам.
— Дело ясное, Марина Викторовна. Брак будет расторгнут. Квартира ваша добрачная, на нее он претендовать не может. Машина и дача — совместно нажитое. Будем делить?
— Нет, — твердо сказала я. — Пусть забирает. Мне не нужно ничего от него. Только свобода и спокойствие.
Игорь пытался прорвать оборону. Он звонил десятки раз в день, заваливал мессенджеры сообщениями, полными раскаяния и мольбы о прощении. «Мариночка, это была чудовищная ошибка», «Я люблю только тебя, всегда любил», «Алиса меня обманула, шантажировала беременностью». Я читала эти сообщения с холодным любопытством энтомолога, изучающего повадки насекомого. И не отвечала. Все его слова казались теперь дешевой, неумелой театральной постановкой.
Светлана Павловна тоже не унималась. Она звонила, чередуя угрозы и жалобы. Обвиняла меня во всех смертных грехах, говорила, что я сломала жизнь ее «мальчику», что «эта вертихвостка» теперь вытянет из него все соки, а он, бедный, останется ни с чем. Я молча выслушивала и клала трубку. Спорить с ней было все равно что пытаться остановить лавину голыми руками.
Самым сложным было научиться жить заново, одной. Двадцать лет я была «женой Игоря». Моя жизнь, мои планы, мои интересы — все вращалось вокруг него, его карьеры, его комфорта. Я давно забросила свою профессию переводчика английского языка, полностью посвятив себя семье. И теперь, в сорок три года, я стояла на распутье, как будто моя предыдущая жизнь была сном, и я только что проснулась.
Антон стал моей главной опорой. Вопреки моим протестам, он перевелся на заочное отделение в своем вузе и нашел подработку в IT-компании. «Мам, мы справимся. Теперь мы — команда. Я должен тебе помогать». Глядя на своего внезапно повзрослевшего, серьезного сына, я понимала, что не имею права раскисать.
Однажды вечером, разбирая старые бумаги в отцовском кабинете, я наткнулась на папку со своими университетскими документами. Диплом с отличием, сертификаты о прохождении курсов синхронного перевода. А на самом дне — толстая тетрадь. Сборник стихов английского поэта-романтика, который я когда-то переводила просто для себя, для души. Я села в старое кожаное кресло, начала читать, и пальцы сами собой зашевелились, вспоминая ритм и мелодию строк. Я вдруг поняла, как отчаянно я по этому скучала. По магии слов, по азартному поиску единственно верного оттенка смысла, по возможности говорить чужими голосами, оставаясь собой.
На следующий день, набравшись смелости, я зарегистрировалась на бирже фриланса для переводчиков. Создала профиль, выложила примеры своих старых работ. Первые заказы были мелкими и дешевыми — перевести инструкцию к блендеру, несколько статей для кулинарного блога. Но я бралась за все. Мне нужно было не столько заработать, сколько доказать себе, что я еще на что-то гожусь.
Постепенно, с появлением первых положительных отзывов, заказы становились серьезнее. И вот однажды мне написали из небольшого издательства. Им нужен был перевод современного психологического триллера. Я с головой ушла в работу. Я сидела ночами, окруженная словарями и справочниками, и впервые за долгие годы чувствовала не пустоту, а азарт, драйв, полное погружение.
Жизнь медленно, но верно входила в новую колею. Я научилась сама чинить протекающий кран с помощью видео на YouTube, разбираться в коммунальных счетах и планировать бюджет. Я записалась в бассейн, о котором давно мечтала, но на который вечно «не было времени». Я встречалась с подругами, и наши разговоры больше не сводились к обсуждению мужей и детей. Мы говорили о книгах, о политике, о планах на будущее. О нашей собственной жизни. Я заново знакомилась с собой.
Однажды, примерно через полгода после того рокового вечера, когда я вернулась из бассейна, уставшая и счастливая, раздался звонок в домофон. Я посмотрела на экран и обомлела. Внизу, под дождем, стоял Игорь.
Он выглядел ужасно. Похудевший, осунувшийся, с темными кругами под глазами. Дорогой костюм, который раньше сидел на нем идеально, теперь висел мешком. От былого лоска и самоуверенной наглости не осталось и следа.
Первым желанием было просто нажать «отбой». Но что-то внутри, какое-то стремление к завершенности, заставило меня открыть. Мне нужно было поставить точку. Окончательную, жирную.
— Что тебе нужно, Игорь? — спросила я, открыв дверь ровно настолько, чтобы можно было говорить, но не приглашая его войти.
— Марина… можно я войду? На пару минут. Прошу тебя. Я промок до нитки.
Я колебалась, но все же отступила в сторону. Он прошел в прихожую и остановился, растерянно озираясь. В квартире пахло свежей краской и озоном после дождя.
— Ты… ремонт затеяла? — глупо спросил он, просто чтобы нарушить молчание.
— Да. Решила немного освежить. Говори, зачем пришел. У меня мало времени, мне нужно работать.
«Я работаю». Эта простая фраза прозвучала для меня самой как музыка, как декларация независимости.
Он нервно сглотнул, переминаясь с ноги на ногу.
— Марина… я… я был таким идиотом. Таким слепым, самовлюбленным дураком. Я все потерял. Тебя, сына, уважение родителей, себя…
— Ты пришел за сочувствием? Его не будет. Ты выбрал свой путь сам.
— Нет, — он покачал головой. — Я пришел извиниться. По-настоящему. Я знаю, что ты меня никогда не простишь, я и не прошу об этом. Я просто хочу, чтобы ты знала… мне нет оправдания. Я разрушил все своими собственными руками.
— Рада, что ты это наконец понял, — холодно ответила я, прислонившись к дверному косяку.
Он помолчал, собираясь с мыслями.
— У нее родился мальчик. Назвали Романом. Она… она оказалась совсем не той, кем казалась. Сразу после родов она выставила мне счет. Она требует алименты на себя и на ребенка, требует, чтобы я купил им отдельную квартиру, потому что жить со свекровью она не собирается. Мои родители помогают мне, отец отдал все сбережения, но… это ад, Марина. Это просто ежедневный ад из криков, упреков и требований. Я каждый день вспоминаю нашу жизнь. Нашу тихую, спокойную жизнь. И не понимаю, как я, взрослый мужик, мог все это променять… вот на это.
Он смотрел на меня с такой отчаянной, собачьей надеждой, что мне на мгновение стало его жаль. Не как бывшего мужа, а как слабого, запутавшегося человека, который сломал жизнь не только мне, но и себе. Но любви, даже тени ее, не было. Пустыня в моей душе начала зарастать зеленью, но на ней не было места для сорняков из прошлого.
— Я хочу все вернуть, Марина, — выпалил он, сделав шаг ко мне. — Я разведусь с ней. Я буду платить алименты, я все сделаю, как положено по закону, но жить с ней не буду. Я все исправлю. Только позволь мне вернуться. Мы начнем сначала. Я все понял.
Я посмотрела на него. На этого чужого, жалкого мужчину, предлагающего мне начать сначала на пепелище, которое он сам и устроил. И я рассмеялась. Тихо, беззлобно, с легким удивлением от его наивности.
— Начать сначала, Игорь? Невозможно начать сначала там, где все выжжено дотла. Ты говоришь, что вспоминаешь нашу «тихую жизнь». А знаешь, что вспоминаю я? Как находила чеки на чужие подарки. Как чувствовала запах чужих духов. Как видела тебя с ней в кафе и делала вид, что ничего не произошло. Как улыбалась гостям на нашем юбилее за пять минут до того, как ты меня публично растоптал. Я не хочу возвращаться в эту «тихую жизнь», построенную на лжи. Мне нравится моя новая. Шумная, порой сложная, но честная. Моя.
Я распахнула входную дверь.
— Уходи, Игорь. У тебя своя жизнь, свой сын, свой личный ад, который ты заслужил. А у меня — своя. И в ней для тебя больше нет места. Никогда не будет.
Он смотрел на меня еще мгновение, и в его взгляде я увидела то, что хотела увидеть: он наконец все понял. Понял, что это конец. Окончательный и бесповоротный. Он молча развернулся и, не оглядываясь, вышел под дождь.
Я закрыла за ним дверь и прислонилась к ней спиной. Я не чувствовала ни триумфа, ни злорадства. Только огромное, всепоглощающее облегчение. И покой.
В тот вечер, закончив главу своего перевода, я заварила себе любимый травяной чай с мятой, села в кресло в обновленной, пахнущей свежестью гостиной и открыла новую книгу. За окном шумел город, а в моей квартире было тихо и спокойно. И это была уже совсем другая тишина. Не тишина лжи и недомолвок, а тишина мира и гармонии. Моего собственного, заново обретенного мира. Фарфоровый юбилей, который должен был стать праздником прошлого, неожиданно стал точкой отсчета моего будущего. Началом долгого, но счастливого пути к себе.
