Я снял дом случайно.
В конце октября я листал объявления: нужна была тихая деревня, интернет, печка, чтобы доделать работу и не сойти с ума в городе. Цены были конские, пока вдруг не выскочило:
«Дом в деревне. Тёплый. Дёшево.
Сдается ТОЛЬКО НА ЗИМУ. Обязательно выехать до весеннего равноденствия».
Я даже вслух хмыкнул. Как будто кто-то шутки ради добавил.
Позвонил — взяла женщина с хрипотцой:
— Алло.
— По поводу дома, — говорю. — Объявление ваше?
— Моё, — отвечает. — На зиму берёте?
— Ну да. Месяца на три-четыре.
— Четыре нельзя. До равноденствия — и всё. Дальше дом отдыхать должен. У нас так принято. Не до весны — именно до равноденствия.
Сказано было спокойно, буднично. Как про воду перекрыть.
— А почему так жёстко? — спросил я.
Она помолчала.
— Весной дорога размывает, воду в дом ведём, — сказала наконец. — И мне тут некогда. Я приезжаю, смотрю, чтобы всё цело. Вам оно надо — по грязи жить?… Не спорьте. Если устраивает — приезжайте завтра. Договор составим простой, без этих ваших… — она замялась, — бумажек лишних.
Цена была настолько низкой, что мозг сказал: «Какая разница, как она там это называет». Я записал адрес и уже представлял, как буду сидеть у печки с ноутбуком, пока в городе месиво и пробки.
Деревня встретила серым снегом и дымом из труб. Дом оказался на краю — невысокий, с покосившимся крыльцом. Забор старый, калитка без щеколды, просто доска поперёк.
Хозяйка уже ждала. Сидела на лавке у двери — маленькая, сухая. Не старуха-развалюха, но и не бодрая бабуля с рынка. Лицо острое, нос длинный, тонкий, как клюв. Губ почти нет — одна линия. Глаза светлые, выцветшие, но смотрят цепко.
Одетая она была странно: сверху — шаль, по деревенски, а под ней — какой-то старый хуторской тулуп, но застёгнут не на те петли. Руки — длинные, пальцы тонкие, суставы будто лишние.
— Ты Игорь? — уточнила она, поднимаясь. — Я — Марфа. Пошли.
Внутри дом был чистый. Печь побелена, на столе клеёнка с розами, на окне — занавески. Из странного — только связки сушёных трав над дверями. Они слегка шуршали от сквозняка.
— Печь топить умеешь? — спросила Марфа.
— Умею, — соврал я. В интернете разберусь.
Она показала, где вода, где дрова, где розетка, которая «держит обогреватель, но не больше». Потом села к столу, достала листок.
— Договор простой. ФИО, сумма, срок. До какого числа ты тут?
— Ну… до двадцатых чисел марта, — прикинул я. — До двадцать пятого, скажем.
Она посмотрела на меня так, будто я сказал что-то глупое.
— Равноденствие в этом году двадцать первого, — произнесла она медленно. — Значит — двадцатое. Самое позднее. Двадцать первое утром дом должен быть пуст. Понял?
— Слушайте, ну плюс-минус день…
— Дом день не терпит, — перебила она. — Я не торгуюсь. Тебе дешево, мне порядок. И ещё. — Она постучала костяшкой пальца по столу. — Весной не задерживайся. Кто тут задерживался — плохо кончали.
Улыбнулась так, что стало понятно: шуток она не любит.
Я подписал. Деньги она убрала в карман, под тулуп.
— Если что — сосед слева, Петрович. Я к нему заезжать буду, по делам. А так… дом сам тебя примет. Только слушай. Дом чужих не любит. Если скажет — уходи, значит уходи. Всё, — она резко встала. — Печку не перекаливай, ночью окна не распахивай настежь и в трубу не свисти.
Она ушла так тихо, что я даже не услышал, как захлопнулась калитка.
Первые дни всё было почти сказочно.
Днём — тишина, только редкая машина по дороге. Снег по колено, воздух сухой. Я топил печь, учился подбрасывать дрова так, чтобы не чадило. Сидел с ноутбуком на кухне, пил чай из огромной кружки, чувствовал себя чуть ли не героем старого фильма.
Только по ночам дом будто менялся.
Ровно после полуночи за печкой начинал раздаваться странный звук: не треск, не стук — скрип, как если бы по потолку кто-то медленно вёл чем-то жёстким. Сначала я думал — мыши. Потом прислушался: звук был ритмичный, с небольшими паузами, как качание.
Ещё иногда сверху — прямо по потолку — проходили тихие «когти»: не кошачьи, не крысные. Слишком размеренные. Словно кто-то ходил по чердаку… но до чердака лестницы не было, только люк, наглухо закрытый.
На третью ночь я проснулся от шёпота.
Очень тихий, где-то из стены, ближе к полу. Не слова — шуршание, как если бы сухую траву терли пальцами. Я лежал, затаив дыхание, и пытался понять. Потом различил:
— Не за-дер-жи-вай-ся… Не за-дер-жи-вай-ся…
Я стянул одеяло до подбородка и решил, что это ветер, дующий в щели и играющий с травами. Травы-то были над дверьми.
Утром, умываясь, я заметил: одна связка над дверью в кухню висит чуть ниже, будто кто-то за ночь её трогал.
Соседа слева я встретил на пятый день. Невысокий, коренастый, с усами, в ватнике.
— А, ты в Марфином? — спросил, затягиваясь сигаретой.
— В нём, — кивнул я. — На зиму.
Он хмыкнул.
— На зиму — это хорошо. На весну — плохо.
— Вы тоже поравноденствию живёте? — попытался я пошутить.
Он посмотрел на меня внимательно, затянулся ещё раз.
— Слушай, парень, ты там ночью много не ходи, — сказал. — В темноте по углам не шастай. И если слышать начнёшь что-то… ну, шепоты, скрипы — не отвечай. Дом старый, да. Но не только. — Он понизил голос: — У Марфы дом не простой. Она зимой всегда кого-нибудь селит. Раньше — дачники, художники, айтишники вот вроде тебя. А к весне… не все уезжали. Официально — да, уезжали. А фактически… — он глухо хмыкнул. — У нас в лесу ямы есть.
— Вы думаете, она… — я не договорил.
Петрович пожал плечами.
— Я ничего не думаю. Я знаю, что у неё бабка ведьмой была. А дом этот — старше нас всех. Осенью привезёт кого-то, весной сама тут живёт одна. Идёт по деревне — в платочке, с сумкой, вроде бабка-бабкой. А как встретишь вечером да присмотришься — глаза не те. И лица у неё… я с годами разные помню. Как будто одно и то же, да чуть меняется.
Я вспомнил Марфу. Нос, клювом, глаза — как стекло.
— И чего, вы так спокойно… — начал я.
— А куда деваться? — перебил Петрович. — Дом чужой, за забор я не хожу. Я своё знаю: до равноденствия — живут, после — нет. Ты мне только обещай: если что, не геройствуй. Собрался и уехал. Ночью особенно не дергайся.
Он выкинул окурок в снег и ушёл, оставив после себя запах табака и какой-то тревоги.
После этого шёпот в стенах перестал казаться мне ветром.
Особенно в ту ночь, когда я впервые услышал нормальный голос.
Спать не получалось, мысли крутились. Я лежал, слушал, как печь стихает, как дом оседает, когда вдруг из темноты, из угла, где стоял старый шкаф, послышалось тихое:
— Э-эй…
Я вздрогнул.
— Кто здесь? — выдохнул.
— Тише, — сказал голос. Тихий, хрипловатый, но… не страшный, а скорее усталый. — Я свой. Домовой я. Ты не кричи. Стены тонкие.
Я молчал, вцепившись в одеяло.
— Не задерживайся, — повторил голос, уже привычное. — Вещи собрал — и уходи, как скажут. Пока ещё можешь уйти ногами.
— Кто скажет? — прошептал я.
Снизу, у плинтуса, что-то шевельнулось. Я приподнялся. В щели между досками и стеной мелькнуло что-то серое, как клубок пыли, и два маленьких огонька, будто глазки.
— Дом, — ответил голос. — Он раньше был другому роду. А теперь его Марфа держит. Зимой она добренькая, печь топит, людей кормит. А весной… — домовой вздохнул. — Весной голодная становится. Ей одним супчиком не наесться. Она плоть любит. Свежее.
— Кого она… — горло пересохло.
— Тех, кто сроки нарушает, — сказал домовой. — Или сам лезет. Вот я тебе и говорю: не задерживайся. Она уже принюхивается.
Где-то сверху, над потолком, тихо скрипнула метла.
До мартовских чисел жилось терпимо. Я работал, гулял по деревне, иногда видел Марфу издалека: она то приходила к Петровичу, то шла куда-то к остановке, сутулая, тащила сумку.
Каждый раз, когда она проходила мимо моего дома, мне казалось, что дверь чуть-чуть втягивает холод внутрь.
На столе возле печки лежал календарь. Я каждый раз машинально отмечал дни. Когда до двадцатого оставалась неделя, позвонил в город хозяину квартиры, договорился про дату возвращения.
Но за три дня до отъезда начался снегопад.
Дорогу перемело, автобус не дошёл до деревни, развернулся на трассе. В магазин я попал чудом — трактор прокопал колею.
Вечером позвонила Марфа.
— Ну что, Игорёк, собрался? — спросила.
— Да, — сказал я. — Только вот… автобус сегодня не пришёл. Дорогу занесло. Сказали, дня три точно не будет.
На другом конце повисла пауза.
— Ну, ничего, — мягко сказала она. — Значит, задержишься. На недельку. Поживёшь ещё, раз уж привык.
— Мы же договаривались до двадцатого, — напомнил я.
— Кто считает-то? — усмехнулась она. — Подумаешь, день-два. Весна в этом году поздняя. Лед ещё стоит. Ты не переживай. Останешься. Я тебе молочка привезу, яичек. Весной лучше живётся. Воздух другой.
У меня внутри всё сжалось.
— Нет, — сказал я. — Как только дорогу расчистят — я уеду. Хоть пешком до трассы пойду.
Она помолчала.
— Пешком… — повторила. — Пешком тебе не дойти. Тут проталины, вода под снегом. Утонешь в грязи. Оставайся. Дом тебя держит. Дом любит, когда в нём тепло. Нельзя ему пустым стоять.
Я посмотрел на печь. Пламя дрогнуло, будто от сквозняка.
— Я всё равно уеду, — сказал я и отключился.
Ночью дом скрипел по-другому.
Сверху больше не было привычного тихого шороха. Вместо этого по потолку кто-то ходил. Медленно, тяжёлыми шагами, как по лестнице. Хотя лестницы не было. В углах шуршали травы, и в шёпте домового было слышно напряжение:
— Не открывай… если придёт. Не открывай.
Она пришла на следующий вечер.
Сначала постучала в окно. Я сидел за столом, считал деньги, думал, сколько уйдёт на такси до трассы, если трактор не пройдёт.
Стук был редкий, костяшками.
Я поднял глаза. За стеклом — её лицо. В сумерках, в отблеске лампы, оно выглядело чужим. Нос ещё длиннее, кожа как пергамент, натянутая на скулах. Губ не видно — только тёмная щель. Глаза… глаза были не старческие. Чёрные, с каким-то блеском, как у зверя.
Я машинально поднялся.
Она плавно обошла дом и постучала уже в дверь.
— Игорёк, — позвала. Голос — как тёплое молоко, но под ним — хрип костей. — Ты чего трубку бросаешь? Это я, Марфа. Впусти, я гостинцев принесла. Поговорим, как быть.
Домовой зашептал в щели:
— Не пускай… Не пускай…
Я стоял в коридоре, глядя на ручку. Она дёрнулась, чуть скрипнула, но не сильно — как будто ладонь у неё сухая, без силы.
— Ты что, заснул? — снова позвала она. — Мне холодно на крыльце.
Я набрал воздуха.
— Марфа, — сказал и сам испугался, как звучит мой голос. — Мы же договорились до равноденствия. Я выеду завтра. Не заходите.
За дверью послышалось низкое, глухое рычание — не человеческое. Потом она рассмеялась, почти весело.
— Ты думаешь, календарь тебя спасёт? — спросила. — Ты что, будто первый? Все сначала про равноденствие вспоминают, а потом им и неделёк мало. Я зиму кормлю — я и весну беру. Ты дом мой уже своим духом пропитал. Куда ты денешься?
Дверь выгнулась внутрь, как от толчка. Защёлка жалобно зазвенела. Я отскочил.
— Не открывай, — сипел из-под пола домовой. — Она голодная. Ей сейчас не лицо надо, ей мясо нужно. Мясо тёплое.
Я нащупал взглядом печь.
Глупая мысль — но единственная: огонь.
В деревенских сказках ведьмы любят печи — садят туда других. Может, сейчас можно сделать наоборот.
Я подбросил дров, открыл поддувало так, что огонь взвыл, как живой. Жар пополз по комнате. Взял из кочерги железный прут, который лежал рядом, — он чуть нагрелся от близости к печке.
Дверь снова дёрнулась. На этот раз сильнее. Со скрипом вывернулась верхняя петля.
— Игорь… — прошипела она почти у самого замка. — Ты же не хочешь умирать. Выходи сам. Я быстро.
От этих слов по спине пробежал ледяной ожог.
Домовой тихо сказал:
— Откроешь — она зайдёт целиком. А так… только щёлки её.
Я посмотрел на окно. Строка ночи за стеклом казалась вязкой. Рама старая, щели. Но в окне отражалась не только комната. В отражении стекла за моей спиной дверь уже была приоткрыта, и в щель между косяком и полотном просовывалось что-то серое, вытянутое, с длинными пальцами.
Я обернулся — дверь была ещё закрыта. Только доски слегка выгнулись.
— Уходи! — крикнул я. — Уходите! Завтра меня тут не будет!
Я не знаю, что меня дернуло, но я взял кочергу, красную от жара, и ткнул в дверь, прямо в то место, где, по отражению, виднелись пальцы.
Раздался визг.
Не бабий — высокий, звериный, пронзительный. Дверь выгнулась наружу, и из-под неё повалил дым — не из печи, а какой-то жёлтый, со сладким, тошнотворным запахом.
— Ай, гадёныш! — заорала Марфа уже своим голосом. — Да я тебя в трубе найду!
По потолку кто-то пронёсся — так тяжело, что посыпалась штукатурка. Дом завыл, в щелях завозился домовой.
— Рано ты её разозлил, — проворчал он. — Но, может, и к лучшему. Теперь уж или ты уйдёшь, или она тебя.
Ночью я почти не спал. Печь горела, пока не прогорели все дрова. По крыше снаружи кто-то скребся, как огромная птица, пытающаяся вцепиться когтями.
Иногда казалось, что в трубу кто-то дует. Огонь в печи то разгорался, то падал.
Под утро стало тихо.
Я собрал вещи за десять минут. Но стоило мне открыть дверь, как я понял: дороги нет.
Деревню как будто отрезало. Ветер за ночь нагнал сугроб прямо к моему крыльцу — выше колена. За воротами — белая стена. Ни одной колеи.
И всё равно я пошёл.
Снег проваливался по пояс, под ним была каша. Ветер бил в лицо. Дом, казалось, дышал мне в затылок — я чувствовал, как за спиной теплее, чем впереди.
— Назад… — шептал домовой. — Не по дороге иди. Она по дороге ждёт.
Я свернул влево, сквозь огороды, к лесу, где вчера видел тропинку. Каждый шаг давался как последний.
С первым поворотом я услышал за спиной знакомый голос:
— Игорёк… Ты куда так рано? Ты же ещё не позавтракал…
Я не оборачивался. Шёл, хватая ртом воздух.
— Ты дурак, — спокойно сказала Марфа. Голос был уже ближе. — Дороги всё равно к одной яме ведут. Я не только домом тебя держу. Ты на мои деньги зимой жил, моё тепло ел. Теперь я твоё по праву заберу.
Я споткнулся, упал в снег. Попытался подняться — ноги будто налились свинцом. В ушах зазвенело.
И тут, где-то совсем рядом с ухом, шепнул домовой:
— Встань. Последний раз. Иди к свету, не к дому. Где не видно трубы — туда и иди.
Я поднялся на четвереньки, потом на ноги. Ветер на секунду рассеял снег, и я увидел: между сугробами вдали — темнее, как полоска дороги. И никакой трубы Марфина дома не видно. Значит — туда.
Я не помню, сколько шёл. В какой-то момент голос за спиной стих. Только один раз, очень далеко, завыл кто-то — то ли собака, то ли что похуже.
До трассы я добрался уже ближе к обеду. Меня подобрала фура. Водитель ругался, что я без шапки, держал в руках термос с чаем, в глаза не заглядывал — как будто боялся, что я исчезну, если на меня посмотреть.
Через неделю я набрал номер Марфы. Просто чтобы услышать гудки.
Номер не существовал.
Я нашёл объявление — его уже не было. Зато, листая ленту, наткнулся на другое:
«Сдаётся дом на зиму. Тёплый. Дёшево. Молодой человек уехал раньше срока, дом пустует. Просьба выехать до весеннего равноденствия. Обращаться к соседу Петровичу».
Фотография — тот самый дом. Только на крыльце сидела… не Марфа. Женщина помоложе, лет сорока, с острым носом и светлыми глазами. В очках. Лицо будто знакомое, но не сразу поймёшь, чем.
Я выключил телефон.
Теперь, когда мне зимой предлагают «очень выгодный домик в деревне», я всегда спрашиваю: до какой даты надо съехать.
Если отвечают: «Да хоть на круглый год живи» — я ещё думаю.
Если начинают говорить про «до весны, до равноденствия…» — просто вешаю трубку.
Некоторые дома сдают жильё.
А некоторые — берут плату с жильцов целиком.
Все персонажи и события вымышлены, совпадения случайны.
Так же вы можете подписаться на мой Рутуб канал: https://rutube.ru/u/dmitryray/
Или поддержать меня на Бусти: https://boosty.to/dmitry_ray
#страшнаяистория #деревенскийхоррор #ужасыночью #мистика