Ко мне снова приехал мой приятель-американец — тот самый, который однажды чуть не попал под балку от качелей. Мы гуляли с ним по нашей старой деревне, я показывал ему овраг, где мы строили штабы, и поле, где мы впервые играли в футбол. И вдруг он остановился и с искренним любопытством спросил:
— Слушай, а можешь объяснить... что у вас за культ жвачки был в детстве?
Я усмехнулся. Культ — это ещё мягко сказано. Для него, выросшего в мире, где жвачку можно купить в любой кассе, это был просто липкий комочек сахара. Для нас же это было целым событием.
— Дружище, — сказал я ему. — Ты не жил в Советском Союзе. Там жвачка была не просто сладостью. Она была праздником.
Запах другого мира
Первым делом я вспомнил отца. Он приходит с работы уставший, ставит тяжёлые ботинки у порога, вешает шапку на крючок. А мы с братом уже стоим рядом и смотрим ему в глаза. Мы не спрашиваем. Мы ждём.
Отец делает серьёзное лицо:
— Ну, рассказывайте, как дела в школе? Какие оценки?
И мы, как на допросе, выкладываемся по полной: и про двойку по поведению, и про то, что подрались на перемене. И вот, когда исповедь заканчивается, он с той же суровостью лезет во внутренний карман пиджака и достаёт её. Маленькую пластинку «Дональд» или «Турбо».
Американец слушает и улыбается:
— То есть вы её буквально заслужили?
Да. И она пахла не просто клубникой или апельсином. Она пахла другим миром — ярким, заграничным, как в кино. Этот запах был важнее вкуса.
Экзамен на авторитет
Потом я показал ему старые детские фотографии. Он прищурился:
— Почему вы все надуваете пузыри? Это было так модно?
Я объяснил ему, что надуть пузырь — это не просто трюк. Это признак мастерства. Если ты умел надуть большой красивый пузырь, ты был в авторитете. А если он ещё и лопался так, что потом приходилось полчаса отмывать липкие остатки с волос, — ты становился героем дня.
— У нас за такое ругали, — с удивлением сказал он.
— А у нас — уважали, — ответил я. — Это означало, что у тебя настоящая, «фирменная» жвачка, а не подделка.
Сокровища в коробке из-под обуви
Дома я достал с антресолей свою старую коробку. В ней до сих пор аккуратно сложены фантики от «Турбо», «Любовь — это…», «Дональд Дак».
— Вы это коллекционировали? Зачем? — в его вопросе звучало искреннее недоумение.
Как ему объяснить, что это были не просто бумажки? Это были наши сокровища, окна в другой мир, где существовали гоночные автомобили Lamborghini и милые парочки с наивными подписями. Фантики не просто собирали. Их меняли по строгому курсу, давали «посмотреть, но не мять», а потеря редкого вкладыша была настоящей трагедией. Это была наша первая валюта.
Половинка для друга
Американец рассмеялся, когда я рассказал, что мы делили одну жвачку на двоих, а то и на троих.
— Но как? Она же такая маленькая!
А мы умели. Откусить ровно половину и протянуть другу — это был высший знак доверия, почти как побрататься. Современный родитель пришёл бы в ужас от такой антисанитарии, но для нас это была дружба в чистом виде. Ты делился не просто жвачкой — ты делился радостью.
И, конечно же, была наша, советская. «Апельсиновая» или «Мятная». Показываю ему фото в интернете.
— Это что, кусок мыла? — спрашивает он.
Я киваю. Она была именно такой: честной. Через две минуты жевания превращалась в безвкусную резиновую подошву, а пузыри из неё не надувались вообще. Но мы всё равно её любили. Потому что она была своя, родная.
Вечером мы сидели на веранде, и мой друг задумчиво вертел в руках пачку современной жевательной резинки «Орбита».
— Теперь я понимаю, — сказал он. — У вас была не просто жвачка. У вас был повод собраться вместе, повод для обмена, для дружбы, для маленького приключения.
Он был прав. Дело было не во вкусе и не в пузырьках. Дело было в том, что эта маленькая пластинка делала нас командой. И я понял, что сегодня ты можешь купить хоть целый блок жвачки в супермаркете, но ты никогда не купишь то бесценное чувство, когда друг молча протягивает тебе половину своей последней пластинки.