Из воспоминаний А. М. Романовского
Начало рокового 1812 года, которому хотя и предшествовала зловещая комета, застало жителей России в самом безмятежном настроении духа. Внезапно в начале июня пронесся слух, что "к пределам России приближается несметная рать разнородных и разноплеменных полчищ под знаменами Наполеона, идущего поработить Россию".
Весть эта достигла небольшого городка Чаус (Могилевской губернии). Опасаясь последствий войны, жители Чаус, православного исповедания, начали собираться ежедневно для совещаний в домах, на улицах, и даже за заставой, по дороге, идущей к Могилеву, чтоб узнать что-либо от прохожих или проезжих, где находится неприятель, где наша армия и что делается и предпринимается в губернском городе.
Каждый курьер, каждый фельдъегерь, отправляемые в первую армию под Красным (Смоленской губернии), были останавливаемы и окружаемы с расспросами "о движении наших войск и о сражении". Но когда жители узнали, что "неприятельские войска уже под Могилевом, что, после данного сражения, наши войска отступают", то многие начали думать и совещаться о побеге в соседнюю Черниговскую губернию.
Мне было тогда 11 лет, но я живо помню, как однажды, вечером, при закате солнца, находясь за заставой, мы услышали какой-то отдаленный гул и, приложив ухо к земле, удостоверились по прерывистым раскатам, что это были пушечные выстрелы; действительно, то было сражение при деревне Салтановке, близ Могилева.
Вскоре затем через Чаусы потянулись войска наши, казаки, калмыки, башкиры, пехота и артиллерия, на лицах которых заметно было уныние; они вступали и проходили через город без песен, без музыки, без барабанного боя, что еще более наводило страх и отчаяние на мирных жителей.
Войска наши с небольшими роздыхами шли и днем и ночью в продолжение недели, если не боле. С удалением последнего отрада казаков, город наш оставлен был на произвол судьбы; градские власти разбежались; их заменил какой-то муниципалитет из ксендзов и панов, воспевавших в честь Наполеона гимны в костеле, где уже был выставлен на хорах французский одноглавый орел.
Наконец, после долгих дум и сборов, потянулся из города по почтовой дороге к городу Чернигову и наш дивный обоз с сундуками, чемоданами, перинами и разными коробами, с любимыми кошечками, собачками и даже канарейками. Обоз этот, растянутый чуть не на версту, состоял из разного калибра допотопных экипажей: бричек, кибиток, повозок и простых тележек.
Проехав верст 40, обоз остановился на ночлег в имении княгини Мурузи, где управляющий был знаком моему отцу. Здесь мы были поражены ужасом при известии, что "все мосты и переправы на реках, через которые нам следовало переезжать, сожжены казаками при их отступлении".
Что оставалось делать? Продолжать путь было нельзя; при возвращении назад, мы могли быть отбиты неприятелем и лишиться последнего достояния. До полуночи наши "кочевники" не спали, думали, передумывали, и на общем совете решили тем, что "лучше возвратиться восвояси, и ожидать своей участи".
С рассветом, когда все было готово ка отъезду, наш обоз, после благодарности хозяину за радушный приют и угощение, двинулся в обратный путь.
Дорогою молодежь, кроме детей, шла пешком и собирала по опушке леса грибы да ягоды; старики покуривали трубочки, да понюхивали табачок, рассуждая между собою, что предпринять, если нападет неприятель? Вопрос, конечно, решался тем, что лучше дать тягу, чем отдаваться живыми на руки французам; противиться же или сражаться мы не могли, так как в обозе нашем не было никакого оружия, кроме дорожных топоров, ухватов да кофейников.
Женщины, сидя в повозках, забавляли детей, да вязали от скуки чулки; моим же занятием был присмотр за канарейками и их кормлением. Они до того мне надоели, что я намеревался было выпустить их на волю; но сестра, заметив это, выдала "мой умысел" матери и мне досталась порядочная головомойка.
В полдень, на привале, где был назначен роздых для людей и лошадей, женщины засуетились и захлопотали у разведённого огня с самоварами и кофейниками, а мужчины, завалившись от зноя под телеги и повозки, принялись "услаждать" свое горе то старой водкой, то разными наливками и запеканками домашнего изделия, которых набрано было в дорогу чуть не на год, и закусывать то салом, то ветчиной.
После этого одни начали дремать; другие запалили свои люльки (коротенькие трубочки) и рассуждали "о несчастье, постигшем так неожиданно нашу русскую землю"... Вдруг кто-то, завидя издали поднявшуюся по дороге пыль, закричал: "французы, французы!".
Легко представить себе суматоху на нашем привале: крик, шум, плач детей до того поразили всех, что отцы и матери, схватив детей, бросились бежать в леса, оставив на дороге и самовары и кофейники со всеми принадлежностями, разложенные на земле для обеда; а стая сторожевых наших дворняжек, охранявших обоз, кинулась по направлению пыли на неприятеля.
Когда пыль начала приближаться и рассеиваться, мы заметили, что это были возвращавшиеся на телегах с сенокоса мужчины и женщины, с вилами, косами и граблями. Много было, после этого, у нас говору и смеху над нашим паническим страхом, когда собрались и расположились снова у своих костров.
После двухчасового роздыха, обоз двинулся вперед. Невесело шли старики наши. В самую полночь мы приблизились к городу, в котором кой-где еще мелькали огоньки, а при въезде в заставу, услыхали песни и говор шатавшейся по улице толпы пьяного народа, которая тотчас окружила нас. Но узнав, что это возвращаются свои горожане, отошла и пошла своей дорогой.
По приезде нашем в дом, в котором оставался 70-летний дворовый наш человек, мы узнали, что "в городе вечером того дня разбито было несколько кабаков, и водкой вдосталь попользовались".
Не успели в доме опомниться после дорожных треволнений, как, в 7-м часу утра, прибежал к нам, в страхе и впопыхах, домашний наш фактор Неух с известием: что "французы сейчас вступили в город и расположились биваками на торговой площади, гремя своими саблями и ружьями; что пришло их несметное число, и такие все страшные, а так как лавки все заперты, и в рынке, где бы можно было достать белого хлеба, которым французы питаются, нет ни души, - то им всем, на другой день, придется околеть с голоду".
Весь день этот у нас ворота были на запоре, и никто из домашних не смел показаться на улицу; вечером того же дня мы услышали сильный стук и звук оружия у ворот нашего дома. Сопротивление было немыслимо, и лишь только отодвинули задвижку у калитки, как 5 вооруженных французских кавалеристов вошли в дом, гремя шпорами и саблями.
В это время в комнатах зажгли огонь. Брат мой и сестры до того были испуганы звуком оружия, что разбежались и попрятались кто куда мог, исключая меня, как "взрослого и отличавшегося своею храбростью и удальством лазить по крышам и деревьям за белками", которые в тот год появились во множестве, что, по замечанию старожилов было - "к войне".
Непрошенные гости, которых мы встретили со страхом, обошлись с отцом моим, как с духовным лицом, вежливо. Старший из французов, с виду офицер, осмотрев все комнаты и не заметив ничего привлекательного и лакомого, потребовал "выдачи ему домашнего скота, коров и лошадей"; когда же отец мой объяснил ему, что "весь скот забран и угнан последним отрядом казаков", то офицер ограничился приказанием "наготовить им к завтрему обед и прислать его в трактир", где французы квартировали.
Один из них, сидя на стуле, привлек меня к себе, и спросил, не желаю ли я вступить к ним в службу; ответом моим было бегство в сад, в котором, после, едва нашли меня, так как я спрятался на огромной столетней груше между листьями.
На другой день, заказанный обед, о котором матушка моя усердно похлопотала, был отослан, по назначению, в трактир, но когда прислуга возвратилась с пустой посудой, то не оказалось налицо пяти серебряных ложек: вероятно, любезные воины оставили их себе на память. Мать моя крайне огорчена была этой покражей и хотела тотчас же послать за ними; но отец, знавший, что значит военное время и военная сила, не позволил этого сделать, говора: "Слава Богу, что этим только ограничились".
Зато от матушки досталась на голову ворам целая лавина проклятий.
Через несколько дней, во время нашего обеда, вошел пожилой человек в военном мундире, при сабле, и произнес по-польски "хлеб да соль". Мать моя, ив вежливости, пригласила его к столу: когда он сел и взглянул на маленьких детей, то заплакав, сказал: "Я оставил дома жену, детей; Бог знает, увижу ли я их когда-либо? Меня взяли и погнали насильно. Заприте, сударыня, ворота и не пускайте из нас никого, потому что, - один идет от Бога, а другой - от чёрта"; этими немногими словами высказано было многое.
Пребывание неприятельских отрядов было у нас непродолжительно; они сменялись часто одни другими; тут были и французы, и саксонцы, и вестфальцы, и поляки. Квартир в домах они не занимали, но располагались биваками на площадях и лугах близ реки, где по временам производили свои учения и маневры, нередко комического свойства.
Так, например, они снимались со своих стоянок по сигналам рожков, выходили поспешно из города в одну заставу, а вечером, в сумерки, снова появлялись из другой, наводя этим страх на жителей и показывая многочисленность своих войск; но этот "фокус-покус" был подмечен горожанами, когда они переправлялись вброд через реку, верст за 5 от города.
Количество французских отрядов не превышало более двух или трех эскадронов; было несколько и легких кавалерийских орудий, громом которых, они при вступлении в город у заставы приветствовали жителей, или, верней сказать, пугали и наводили страх. Главные же силы неприятельские с их маршалом сосредоточены были в губернском городе Могилеве и его окрестностях.
Не могу сказать, чтобы эти отряды занимались грабежом и насилием; этому обязаны мы были, как мне, впоследствии было объяснено, временному тогдашнему военно-польскому "ржонду", который составлен был из ксендзов, знатнейших помещиков и чиновников римско-католического исповедания; вернее же сказать, - боязни самого "ржонда потерпеть нападение от своих крестьян православного исповедания", которые в военное время могли "восстать против своих не православных помещиков и ксендзов".
Самый "ржонд", чтобы предотвратить страшное нападение со стороны православных обывателей и крестьян, которых число в 10 раз превышало католиков, исходатайствовал у начальства французской армии "охранительные по городам и даже местечкам Могилевской губернии военные команды", под названием "ochrana", дабы держать в страхе все православное народонаселение.
Следовательно, "ржонд" этот внушал командам "удерживаться от грабежа и насилия", чтобы не возбудить общего восстания православных на всех помещиков римско-католического исповедания и ксендзов.
Обхождение вельможных и ясновельможных панов, завладевших в городе и уезде всею администрацией, отличалось надменностью. Я видел многих из них в их национальных старинных польских кунтушах с вылетами, т. е. в кафтанах с откидными за плеча, разрезными рукавами, в конфедератках и при саблях. Господство их, впрочем, было непродолжительно: когда пронесся слух, а появившиеся затем военные реляции подтвердили его, - что "Наполеон выступил из Москвы", - вельможные паны упали духом, повесили носы, и тотчас же сняли свои национальные кунтуши и сабли.
Не могу не заметить одного обстоятельства, рассказанного мне покойным отцом моим, что "в то время, когда неприятельские отряды стояли в нашем городе, некоторые из жителей в тёмные ночи видели в отдаленных улицах казаков с пиками".
Легко могло быть, что они, составляя военную цепь для разведок, появлялись по ночам в городе, и сообщали тихомолком русским и реляции наши о военных действиях, который читались и передавались друг другу.
Наступила глухая осень. Радостные вести "о поражении неприятеля" летели одна за другой. В октябре месяце появились передовые отряды казаков; снова потянулись полки наши, с музыкой, песнями и барабанным боем; все в народе ожило и встрепенулось.
Многие из генералов и офицеров, по приглашению отца моего, посетили дом наш, в котором заранее был приготовлен завтрак.
Дядя мой, Корженевский, бывший до нашествия французов исправником, не помню, кем-то из генералов был назначен временным начальником города и уезда, с письменным приказанием "отобрать у поляков оружие, которое имелось у них в домах, как в городе, так и уезде".
Правители же бывшего французского муниципалитета заранее улизнули, так что русским генералам, желавшим "познакомиться с ними и побеседовать об их патриотизме", не удалось отыскать их нигде: они вынырнули лишь тогда, когда последовал милостивый манифест.
Вслед за войсками, когда установилась зима, через Чаусы потянулись многочисленные обозы с мешками сухарей, овса, и прочими запасами для продовольствия войск. Между тем, в Могилеве восстановлен был прежний порядок и у правление губернией вручено было губернатору, графу Дмитрию Александровичу Толстому, к которому не раз возил меня отец, когда тот приезжал в имение свое, Еловое, близ города Чаус.
При вступлении французов в Могилев, граф едва не сделался добычею плена; только за несколько минут до их появления, он ускакал на беговых дрожках. Здесь же не могу не рассказать слышанный мною в то время "анекдот о том, как донской казак ловко провел французов".
При отступлении наших войск, французы захватили под Могилевом донца, и посадили на гауптвахту; сидит казак, люльку покуривая, да думает думу, что, может, не сегодня, так завтра его расстреляют...
Неожиданно входят к пленнику два французских офицера, и один из них на польском языке требует от него, чтоб "он показал им свое казацкое искусство гарцевать на коне"; казак замедлил ответом, но, по некотором раздумье, сказал: "Можно! только вы дайте мне моего коня, пику да нагайку, - принадлежности необходимые при гарцевании".
По приказанию офицеров, приведена была к казаку его "верная кляча", казак мигом вскочил в седло, взял пику и нагайку и выехал на торговую площадь. Это было утром в базарный день, когда народу бывает много; лошадка, узнав хозяина, от радости "с быстротой молнии понеслась по площади", огибая круги один за другим; казак показывал свое искусство и ловкость, опрокидываясь на скаку несколько раз под лошадь; французы и народ кричали "браво, браво!".
Но когда послушная лошадка была разгорячена до известной ему степени, казак дал ей шпоры, хватил нагайкой, и исчез в глазах французов и зрителей под гору.
Французы бросились за ним, но тут увидели его плывущего на лошади по Днепру, и достигающего до половины реки. Сделанные по нем выстрелы из пистолетов были напрасны; казак, достигнув берега, снял шапку и перекрестясь "махнул в воздухе рукой, как бы прощаясь с французами", и исчез из глаз их мгновенно.