Он стоял у окошка каждое воскресенье, но так и не мог дождаться ее. По его лицу стекали слезы, но он надеялся и ждал. Ибо только надежда дает нам хоть какой-то смысл жизни.
Когда я устроился в ПНИ, Ванька Жданов уже давно проживал в интернате. Мальчишка со своеобразным характером, хоть и с умственной отсталостью предпоследней стадии. В его руках всегда был платочек, чтобы утирать обильные слюни, а речь состояла из обрывков слов и звуков. Но мы его понимали. По этическим причинам все имена изменены.
В воскресенье, ровно в десять утра, у ворот интерната начинали собираться посетители. Родители шквалом рвались на пост, чтобы увидеть свое чадо, и самой первой в эти дни всегда стояла Надежда. А у нас в отделении уже сидел одетый во все чистое Ванька. Обязательным атрибутом его джентльменского набора был платок — от некоторых препаратов слюни текли ручьем. Он не хотел маму замарать, он любил и уважал ее безмерно, а потому изо всех сил старался ее не огорчать.
Иной раз он умолял маму забрать его домой: «Мама, би-би… аой» — и руками показывал крышу дома.
— Ванечка, не могу я тебя забрать! Мама работает. Денежку на булочки зарабатывает, — и она доставала из сумки сладости.
А он лишь махал рукой, отказываясь от угощений, и снова жестикулировал: всё это ему ни к чему, он хочет домой.
— Не могу, сынок. Ты бы слюнки подбирал. Вон, свитерок уже испачкал.
Так они могли провести весь день, до самого закрытия посещений — до семи вечера. Она гуляла с ним по территории, подолгу сидела в беседке, устраивая маленькие пикники, или часами общалась по видео звонку с родственниками. Зимой они устраивались в приемном холле, где она нежно гладила его по голове и что-то рассказывала, рассказывала без конца.
Однажды она поделилась с санитарочкой, что после Ванечки не хочет больше становиться мамой. Она так сильно боялась снова родить ребенка с особенностями, что ее хрупкое сердце не выдержало бы и разорвалось надвое. Было бы проще вовсе свести жизнь к нулю, чем так терзать свою душу. Папа Вани бесследно исчез из жизни Надежды, едва взглянув на сына. И потому она решила, что больше никому не сделает больно. Она винила во всем только себя, считая, что это по ее вине Ваня родился таким, а потому взвалила на свои плечи все бремя скорби и вины.
Бывали выходные, когда Надежда не приходила, но за все время это случилось всего несколько раз. Ваня стоял у окон, выходивших на входную группу интерната, и ждал ее, тихо похныкивая или горько плача. Он понимал и исключения — были времена сезонного карантина, а особенно времена ковидного локдауна, когда мы стали ему заменой родителей, живя с ним в одном учреждении целый год.
И вот когда интернаты вновь открылись после изоляции, ко всем понемногу начали приезжать родные. И Ваня уже был готов ждать воскресенья. Хоть у него и был тяжелый случай, он сумел свести дебет с кредитом и понимал, когда наступает второй выходной недели. Но мама так и не приходила. Мы же знали правду, но молчали, ибо не могли подобрать тех слов, которые в состоянии донести лишь психолог или психиатр.
Шло время. Он бегал по отделению в поисках мамы, приставая к санитарам с одним и тем же вопросом: где она и почему не едет: "Ма-ма... е ма-ма? Ма-ма тю... Ма тю-тю". Он стоял у окна и взывал в стекло, звал ее так отчаянно, что у меня самого душа разрывалась на части. Руки так и тянулись подойти, обнять его и выговорить горькую правду: мама больше не придет.
Мы пытались достучаться до врача, которая по воскресеньям была дома, умоляли ее приехать, поговорить с ним, скорректировать лечение, чтобы облегчить его страдания. Но она не верила нам — или не хотела верить? Нам, простым санитарам, было не понять логику человека с высшим образованием.
Однажды она все же с ним поговорила. Говорила долго, пытаясь вложить в его сознание простую и страшную мысль: мама больше не придет. Но в конце подошла к нам и тихо сказала:
— Ваня будет ждать… Ваня должен ждать. Смиритесь и вы.
Теперь каждое воскресенье он одевается в чистую одежду, берет платок, встает у окна и мысленно с ней общается. Он плачет и шепчет в стекло, словно она может его услышать и вот-вот появится за поворотом. Надежда осталась жива в его уме и сердце. Наверное, он где-то в глубине души понял, что ее нет больше на этом свете. И этот ритуал — его последняя нить, связывающая его с мамой, с теми лучшими временами, которые она ему подарила.
Ваня не просто ждет маму. Он хранит ее в себе как единственную истину. Его стояние у окна — это не симптом, а священнодействие. Его надежда перестала быть ожиданием и стала памятью, превратилась в форму существования. Мы, «нормальные» люди, давно разучились так ждать. Мы смиряемся, отпускаем, идем дальше. А он — нет. И кто из нас более человечен: мы, с нашим «здоровым» прагматизмом, или Ваня, с его «больной», но бесконечной верностью?
Что становится для человека более жестоким испытанием: принять горькую правду, которая разом убьет все иллюзии, или до самого конца цепляться за надежду, которая, даруя смысл каждому дню, одновременно обрекает на вечные страдания? Особенно такому человеку как Ваня...
Обнял. Приподнял. Прижал к груди. По щеке течёт тёплая слеза.
— Прости меня, это просто в глаз попала пылинка...
А душа рвётся наружу и кричит в немом бессловии.
— Можешь не подписываться в следующий раз. Но лайк с тебя — обязательно. Он будет звучать так: «Что я рядом! Я прочитал тебя! Мне нравится всё написанное!»
Обнимаю.