Солнечный луч, пробивавшийся сквозь кружевную занавеску, играл на позолоте рамки с фотографией.
На снимке была запечатлена строгая, по-советски элегантная женщина с безупречной гладкой прической и в классическом костюме — Нина Семеновна, старший экономист отдела, уважаемый и серьезный человек.
Эту Нину Семеновну теперь можно было увидеть только на фотографиях. Та, что сидела сейчас на кухне с чашкой ароматного кофе, была ее полной противоположностью.
Нина, а точнее, Нихар — имя, которое она сама себе выбрала, — погрузилась в очередную серию своего любимого турецкого сериала "Великолепный век в изгнании".
На экране ее планшета бушевали страсти: паши с горящими глазами клялись в вечной любви одалискам в роскошных нарядах, а злодейки строили козни, сверкая змеиным взглядом из-под стрелок подведенных глаз.
Но Нину Семеновну завораживала не только драматургия. Ее пленила эстетика: струящиеся ткани, загадочные взгляды, музыка, от которой щемило сердце.
Она отхлебнула кофе, и ее взгляд упал на собственное отражение в темном экране выключенного телевизора.
Вместо привычного стриженого затылка и воротника блузки она увидела мягкие, волнистые пряди с проседью, уложенные в свободный пучок, и темно-вишневый шелковый платок, небрежно повязанный на голову.
Платок-шаль, как она его называла, был украшен причудливой золотой вышивкой.
На ней был халат из струящегося бордового бархата, с длинными, расшитыми золотой нитью рукавами.
Она чувствовала себя в этой одежде удивительно легко и комфортно, как будто сбросила с плеч груз лет.
Дверь в квартиру резко открылась, и на кухню влетела ее дочь, Марина. Она держала в руках два пакета с продуктами.
— Мам, привет! Я мимо рынка шла, купила тебе яблок… — начала женщина и замерла на пороге, уставившись на мать.
Ее взгляд скользнул по платку, по бархатному халату, задержался на расшитых золотом туфлях, выглядывавших из-под стола.
Лицо Марины выражало целую гамму чувств: изумление, недоумение и нарастающую тревогу.
— Мама, это что на тебе надето? — наконец выдохнула она, опуская пакеты на стол.
Нина Семеновна мягко улыбнулась, ее глаза, подведенные тонким карандашом, блестели.
— Это, дочка, не "что", а энтари. Очень удобная и элегантная одежда. Чувствуешь, как ткань дышит?
— Я чувствую, как у меня голова кружится, — честно призналась Марина, опускаясь на стул. — Мам, ну это уже переходит все границы. Сериалы — это одно, но так одеваться… Люди подумают, что у тебя с головой не в порядке...
Нина Семеновна вздохнула. Она привыкла к реакции дочери.
— А какая разница, что подумают люди? Мне шестьдесят пять, Мариночка. Я полжизни проходила в серых костюмах и практичных пальто. Я заслужила право носить то, что мне нравится. Это красиво.
— Красиво? — Марина закатила глаза. — Мам, ты выглядишь так, будто собралась на костюмированную вечеринку в стиле "Тысячи и одной ночи". А не на кухню варить суп. Посмотри на себя! Платок, этот… халат, эти туфли с загнутыми носами…
В этот момент в квартире снова щелкнул замок. Вернулся с рыбалки муж Нины Семеновны, Игорь Петрович.
Он был практичным, основательным человеком, бывшим инженером, который верил только в то, что можно пощупать руками и разобрать на винтики.
Увидев жену, мужчина снял шапку и медленно провел рукой по своей лысеющей голове.
— Нина, — сказал обреченно Игорь Петрович. — Опять ты в своем цыганском таборе!
Слово "цыганский" резануло Нину по живому. Она встала, и бархат ее халата мягко зашуршал.
— Это не цыганский стиль, Игорь, а восточный, турецкий. И прошу тебя, не называй так.
— А какая разница? — отмахнулся Игорь Петрович, направляясь к раковине помыть руки. — Все одно — пестрота и безвкусица. Нина, мы живем в Сибири, в Новосибирске. За окном +5, гололед, а ты ходишь в халате, как будто в гареме в Стамбуле. Соседи спрашивают: "Игорь, у вас Нина Семеновна в секту, что ли, попала?"
Жена в ответ поджала губы. Ей было больно. Она ждала поддержки, понимания, а сталкивалась с насмешками самых близких людей.
— Я не в секте, — тихо, но твердо сказала она. — Я нашла то, что делает меня счастливой. А соседи пусть лучше займутся своей жизнью.
Марина, видя, что ситуация накаляется, попыталась вставить свое слово.
— Пап, мам, давайте без ссор. Просто… мам, это очень неожиданно. Резко. Мы волнуемся.
Однако семья была лишь первым рубежом. Впереди ждало главное испытание — день рождения свояченицы, Галины, сестры Игоря Петровича.
Галя славилась своим острым языком и любовью к коллективному обсуждению чужих проблем.
Нина Семеновна долго колебалась, идти или нет. Но дух протеста, тот самый, что когда-то заставил ее, образцового экономиста, втайне от всех читать Есенина и слушать "The Beatles", вновь проснулся в ней.
"Пойду, — решила она. — И пойду в своем новом платье". Она надела самое сдержанное, на ее взгляд, платье — темно-синее, из плотного шелка, с длинными рукавами и тонкой серебряной вышивкой на груди и по подолу.
Платок Нина Семеновна выбрала синий, в серебряную нить, почти под цвет платья.
Смотрелась она элегантно и загадочно. Но только не для гостиной в хрущевке, заставленной советской стенкой и ковром с оленями.
Когда она вошла в квартиру к Галине вместе с помрачневшим Игорем, в гостиной на мгновение воцарилась мертвая тишина. Первой опомнилась сама именинница.
— Нинуся! — воскликнула она, сгребая ее в объятия. — Боже мой, ты так… преобразилась! Прямо не узнать! Игорь, ты где такую диковинную жену нашел? В турагентстве "Турецкие авиалинии"?
Раздался сдержанный смешок. За столом сидели родственники и друзья: зять Андрей, вечный шутник, соседка тетя Люда, хранительница всех сплетен, и куча других людей, чьи лица слились для Нины Семеновны в одно насмешливое пятно.
— Здравствуйте, Галя. С днем рождения, — попыталась улыбнуться женщина.
Ее усадили за стол. Первые тосты прошли относительно спокойно, но вино и водка делали свое дело, и языки у гостей развязались.
— Нина Семеновна, а вы, я слышала, теперь в турках играете, — начал зять Андрей, подмигивая Игорю Петровичу. — А гарем себе уже завели? Игорь Петрович, тебе, наверное, теперь пашой быть? Паша Игорь. Звучит!
Игорь Петрович мрачно налил себе сто грамм.
— Отстань, Андрей, — буркнул он.
Но остановить начавшееся уже было невозможно.
— А правда, что в этих сериалах одни страсти да измены? — вступила тетя Люда, причмокивая губами. — Мне внучка показывала. Все какие-то паши, султаны… Нина, ты, наверное, себе такого султана в мечтах нашла, раз так одеваешься? А нашего Игоря бросить собираешься?
Нина Семеновна сидела, выпрямив спину. Она чувствовала себя животным в клетке, на которое тычут пальцами.
Ее красивое платье вдруг стало казаться женщине дешевым маскарадным костюмом.
— Я не собираюсь никого бросать, — тихо сказала она. — И мое увлечение не имеет никакого отношения к изменам. Мне просто нравится эстетика, история и музыка.
— Эстетика? — фыркнула Галя. — Ну уж, извини, сестра, но эстетика — это Венера Милосская или наш Большой театр. А это… — она сделала широкий жест, указывая на наряд Нины, — это для цыган на пляже. Ты на пенсии, тебе бы внуков нянчить, огород копать, а ты в сериалах и в тряпках этих чужих копаешься. Не по возрасту это все. Смешно.
Слово "смешно" повисло в воздухе. Все за столом снова захихикали. Кто-то сказал: "Ну, Галя, ты прям в точку!"
Игорь Петрович смотрел в свою тарелку, красный от смущения и стыда за жену, за себя, за всю эту ситуацию. Нина медленно поднялась.
— Да, — сказала она громко и четко, заглушая гул голосов. — Возможно, вам смешно, что я в шестьдесят пять лет нашла в себе силы что-то изменить. Вам смешно, что я не хочу одеваться в байковые халаты и валенки, как тетя Люда. Вам смешно, что мне интересна культура другой страны, а не только посадка картошки и обсуждение соседей, — она посмотрела на Игоря, но он отвел взгляд. — А мне, знаете, смешно и грустно смотреть на вас. Вы всю жизнь боитесь, что о вас подумают люди. Боитесь выделиться, боитесь показать, что вам что-то нравится, если это не одобрено общественным мнением. Вы похоронили себя заживо в этих сплетнях... И вам хочется, чтобы я тоже лежала в этой могиле, но я не хочу.
Нина Семеновна вышла из-за стола. В гостиной стояла полная тишина. Даже Галя онемела.
— Прости, что испортила тебе праздник. С днем рождения.
Нина Семеновна повернулась и вышла из квартиры, не глядя на мужа. Она шла по холодным осенним улицам, и ее шелковое платье развевалось на ветру.
Прохожие оборачивались, но ей было уже все равно. Слезы, которые она сдерживала, наконец хлынули градом.
Нина Семеновна дошла до небольшого сквера и села на холодную скамейку, чувствуя себя абсолютно одинокой и непонятой.
Она сидела так, может быть, минут двадцать, когда ее платок, развевавшийся на ветру, вдруг сорвало с головы и понесло по аллее.
Нина Семеновна вскочила, чтобы догнать его, но ее опередил молодой парень в наушниках. Он подхватил платок и, подойдя, протянул ей.
— Вы обронили, — улыбнулся парень. — Очень красивый платок. Не часто у нас такое увидишь.
Он был не один. С ним была девушка, студентка-искусствовед, как выяснилось позже.
— Да, это потрясающе, — сказала девушка, с интересом разглядывая вышивку. — Османские мотивы, и техника, кажется, ручная. У вас великолепный вкус.
— Вы… вы не думаете, что это смешно? На мне такое платье, в нашем городе? — Нина Семеновна, вытирая слезы, с удивлением смотрела на них.
— А что в этом смешного? Выглядите стильно и не как все. Это же круто.
Они поговорили еще несколько минут. Молодые люди оказались знакомы с турецкой культурой, расспрашивали о сериалах, о том, что ее привлекло.
Это был первый за долгие месяцы диалог, в котором ее увлечение не высмеивали, а воспринимали с интересом и уважением.
Вернувшись домой, Нина Семеновна была уже не той разбитой женщиной. Она была озадачена и немного утешена.
Игорь Петрович вернулся позже, мрачный и виноватый. Он молча сел напротив нее в гостиной.
— Нина, — начал мужчина. — Они, конечно, козлы… Но ты сама понимаешь…
— Я понимаю только одно, Игорь, — перебила она его. — Мне хорошо в этих платьях. Они мягкие, удобные, красивые и делают меня счастливой. И я не собираюсь их снимать.
— Ладно. Ну, носи… свою энтарь. Только, пожалуйста, не завязывай мне чалму на Новый год.
Нина Семеновна выдавила из себя улыбку.
Прошло несколько недель. Женщина не отступила от своего. Она нашла в интернете сообщество таких же увлеченных женщин, как и сама.
Они обменивались выкройками, рецептами турецких сладостей, переводили субтитры. Ее жизнь наполнилась новым смыслом.
А потом случилось неожиданное. К ним в гости вместе с дочерью Мариной приехала племянница, шестнадцатилетняя Аленка, замкнутая и вечно протестующая против всего подросток.
Увидев Нину Семеновну в ее новом шелковом халате цвета морской волны, она замерла на пороге.
— Тетя Нина, — сказала она с неприкрытым восхищением. — Ты выглядишь просто… бомбически, как героиня аниме. Это так круто!
И тут Аленка, которая за весь вечер не проронила и двух слов, разговорилась. Она оказалась фанаткой корейской дорамы и японской эстетики.
Они просидели с Ниной Семеновной до полуночи, обсуждая восточные сериалы, музыку, моду.
Женщина показывала ей свои платки, рассказывала об истории узоров, а Аленка с горящими глазами слушала.
Марина, наблюдая за этой сценой из коридора, не могла поверить своим глазам.
Трудный подросток, с которым никто не мог найти общий язык, сейчас легко и свободно общался с ее странной матерью.
Позже, когда Аленка уехала, Марина зашла на кухню, где Нина Семеновна мыла чашки.
— Мам, — тихо сказала она. — Извини. Я, наверное, была не права. Я просто… боялась, что над тобой будут смеяться.
Нина Семеновна обернулась и улыбнулась. Ее лицо было спокойным.
— Пусть смеются, Мариша. Людям всегда будет что-то не нравиться в других.
Она подошла к окну и уставилась на первый снег, который неожиданно пошел в октябре.
— Прости, мама, — снова произнесла за ее спиной дочь. — Ты права... люди всегда найдут, к чему придраться...
Нина Семеновна не повернулась к дочери. Она продолжала смотреть в окно, но улыбка появилась на ее лице.
— Прощаю, — спокойным тоном проговорила женщина. — Давай лучше попьем чайку?
— Давай, — улыбнулась Марина. — Я не против.
Больше дочь не осмеливалась заводить разговор о том, что мать делает что-то неправильно.