Морозное утро разбудило меня не звонком будильника, а непривычной тишиной. Воздух за окном был не просто холодным, он был густым, кристальным, и тишина в нем звенела, как тонкое стекло.
Я вышел на крыльцо. Деревянные ступеньки хрустнули под ногой, будто я наступил на сахарное печенье. Каждый выдох превращался в маленькое облачко и уплывал в небо, такое же чистое и бездонное, как ледяная чаша. Солнце только поднималось из-за леса, и его косые лучи не грели, а лишь зажигали миллионы алмазных огоньков в инее, покрывавшем каждую ветку, каждую травинку.
Сад стоял заколдованный. Березы в своем серебряном уборе казались хрустальными. Паутина, которую летом и не разглядеть, была искусно вышита на кустах тончайшим бисером и сияла радужным светом. Даже старый забор, обычно такой серый и потрепанный, стал волшебным, укрытый пушистым белым бархатом.
Я прошелся по снегу. Скрип был таким звонким и чистым, что казалось, это поет сама зима. Ветерка не было вовсе, и эта идеальная неподвижность создавала ощущение, будто время замерло, подарив мне целую вечность на этом хрустальном блюдце.
А потом, откуда-то издалека, донесся скрип полозьев — кто-то другой тоже решил разделить с миром это утро. Звук был далекий, приглушенный, и от этого еще более душевный.
Я вернулся в дом, щеки горели, а в душе было светло и спокойно. Чашка горячего чая согрела руки, но внутри уже горел другой огонь — тихая радость от подаренного морозом утра, самого чистого и честного времени года.