Глава 12(2)
Циклы: "Курсант Империи" и "Адмирал Империи" здесь
Все засмеялись — нервный смех людей, переживших смертельную опасность. Но я заметил, что старослужащие не смеются. Ветераны батальона сидели отдельной группой, хмурые, переглядывающиеся. В их глазах не было радости от спасения. Они словно что-то подсчитывали, и результат им не нравился.
— А, когда мы еще по джунглям шли, — продолжал Толик, уже увлекшись собственным рассказом, — Сашка на броневике примчался! Как ковбой на мустанге! Турелью их косил, как газонокосилкой!
— Это было до пещеры, — поправил я.
— Детали! — отмахнулся Толик. — Главное — эффект! А в самой пещере... о, там был ад! Мины рвались, богомолы горели, мы отстреливались... А потом началась рукопашная! Плазменные штыки против когтей! Человечество против насекомых! Битва цивилизаций, мать их!
— И как лейтенанта ранило? — спросил кто-то из новичков.
— Я не видел, — покачал головой Толик. — Саня, ты знаешь?
— Героически сражался! Без шлема, представляете? — вставил я. — Очками своими светил, богомолов крошил направо и налево. Но один подкрался сзади... Прямо в шею!
Мэри сидела в своем обычном углу, методично разбирая и чистя винтовку, хотя та и так блестела. При упоминании ранения Свиблова она подняла голову, наши взгляды встретились на секунду. Мне показалось, что в ее глазах мелькнуло понимание — неужели она тоже видела правду. Но Мэри, как всегда, была немногословна.
Кроха устроился рядом с ней — огромная гора мышц и молчания. Они были похожи на странную пару — маленькая смертоносная женщина и добродушный великан. Оба пережили ад и не видели смысла об этом распространяться.
Дверь распахнулась, и вошли Капеллан с Папой. Эти двое только что вернулись с доклада у полковника Кнутова, и оба выглядели так, словно их заставили есть битое стекло, запивая уксусом. Папа окинул злым взглядом зал, остановился на мне. В его поросячьих глазках мелькнуло что-то странное — не угроза, скорее оценка, как у мясника, прикидывающего вес туши. Потом он отвернулся и рявкнул:
— Отбой через час!
И тут же вышел.
Толик продолжил свой рассказ, но я уже не слушал. Меня мучил взгляд Папы, молчание ветеранов, эта атмосфера недосказанности. После ужина — попытки запихнуть в себя остывшую кашу с привкусом машинного масла — я направился в душевую.
Горячая вода была благословением. Она смывала грязь, кровь, чужие кишки, прилипшие к броне. Но не могла смыть воспоминания — Стасика с дыркой во лбу, Свиблова с пробитой шеей, горы обугленных богомолов. Эти образы отпечатались на внутренней стороне век, и я знал — они останутся там навсегда...
Возвращаясь по пустому коридору, я размышлял о странности происходящего. Мы потеряли больше половины роты, едва не погибли все, командир при смерти — а ветераны вели себя так, словно это было... ожидаемо? Запланировано?
Фигура возникла из темноты так внезапно, что я едва сдержал вскрик. Капеллан стоял, прислонившись к стене, и в полумраке его лицо казалось иконописным — строгие черты, глубокие тени под глазами, выражение вселенской усталости.
— Александр, — произнес он тихо, и в голосе слышались интонации исповедника. — Нам нужно поговорить.
Мое сердце забилось. Коридор был пуст, тусклые лампы создавали больше теней, чем света. Если он решил убрать свидетеля, момент идеальный.
— Я видел, как вы ударили Свиблова, — выпалил я, решив не тянуть. — Оторванной лапой богомола, прямо в шею. Видел, как вы с Папой переглядывались перед этим. Но я... я понимаю. Он бы всех угробил.
Капеллан медленно покачал головой, и на его лице появилось выражение печальной мудрости.
— Что именно ты понимаешь, чадо? Расскажи-ка мне.
— Что иногда надо пожертвовать одним, чтобы спасти многих. Что лейтенант был готов положить всю роту ради своих амбиций. Что вы с Папой решили... решили сделать выбор за него.
Я набрал воздуха и выложил то, что мучило меня:
— Только вот Папа, похоже, хотел заодно и меня убрать. Послал одного ставить мины, когда богомолы уже шли. А потом Стасика подослал — добить, если выживу. Не знаю, что это — попытка убрать свидетеля или выполнение заказа. Но знаете что? — я усмехнулся с бравадой обреченного. — После всего, что произошло, я уже не боюсь смерти. Если хотите убить — убивайте.
Капеллан долго смотрел на меня, потом вздохнул — глубоко, как человек, готовящийся к долгой исповеди.
— Эх, Васильков, дитя ты неразумное, прости Господи мне эти слова. Садись, — он указал на подоконник.
Я сел, он остался стоять, глядя в окно на темные джунгли.
Друзья, на сайте ЛитРес подпишитесь на автора, чтобы не пропустить выхода новых книг серий.
Подпишитесь на мой канал и поставьте лайк, если вам понравилось.