Вечер начинался как десятки других. За окном горели окна бездушных панелек, а на нашей кухне пахло ужином, который уже успел остынуть. Я сидела, уставившись в чашку с чаем, и ждала. Ждала, когда же он, наконец, оторвется от экрана ноутбука и заметит, что в его доме что-то не так. Но Алексей доедал котлету, уткнувшись в монитор, и лишь изредка бросал рассеянные взгляды в мою сторону.
В воздухе висело невысказанное, тяжелое, как свинец. Каждый вечер — одно и то же. Его физическое присутствие и абсолютная ментальная отстраненность. Я была мебелью, частью интерьера, которая молча готовит, убирает и не мешает.
Но сегодня было иначе. Сегодня внутри меня все перегорело.
Я сделала глубокий вдох, словно собираясь нырнуть в ледяную воду, и произнесла фразу, которую месяцами носила в себе, как занозу.
— Я подаю на развод. Все кончено.
Пальцы сами собой сжали кружку так, что костяшки побелели. Я ждала чего угодно — крика, удивления, вопросов. Но только не того, что последовало.
Алексей медленно, с театральным запозданием, оторвал взгляд от ноутбука. Его губы дрогнули, а затем его лицо исказила широкая, снисходительная ухмылка. Он тихонько фыркнул, а потом рассмеялся. Это был не веселый смех, а тот, что унижает и обесценивает.
— Что это за клоунада какая-то? — выдохнул он, все еще усмехаясь. — Опять тебе гормоны шалят? Или в интернете на форуме для несчастных женовиновых что-то новое вычитала?
Каждое его слово было как пощечина. Он не воспринимал меня всерьез. Никогда не воспринимал. Моя боль, мое отчаяние были для него всего лишь женской «клоунадой», нестоящим внимания капризом.
— Это не клоунада, Алексей, — голос мой дрогнул, но я заставила себя говорить тверже. — Я абсолютно трезва и вменяема. Я просто не могу больше так жить. Мы не муж и жена, мы соседи, которые делят одну жилплощадь. Ты меня не видишь и не слышишь.
Он с раздражением щелкнул крышкой ноутбука.
— Оля, хватит нести чушь. У всех так. Устал я просто, на работе дебют срывается, а ты тут со своими драмами. Иди таблетки выпей, валерьянки, или что ты там пьешь, и ложись спать. Утром все будет выглядеть иначе.
Он произнес это с такой непоколебимой уверенностью, с таким презрением к моим чувствам, что во мне что-то оборвалось. Это была та самая последняя капля. Он даже не попытался вникнуть, спросить «почему?». Его решение было единственно верным: я — проблема, я — истеричка, которую нужно усыпить до утра.
Я медленно поднялась со стула. Руки тряслись. Я поставила чашку в раковину, стараясь двигаться плавно, чтобы не выдать внутреннюю дрожь.
— Утро уже ничего не изменит, — тихо сказала я, глядя в окно на темные квадраты окон напротив. — Ни завтра, ни послезавтра. Я все решила.
Я вышла из кухни, не оглядываясь. Сердце колотилось где-то в горле. Я прошла в спальню, механически взяла свою подушку и плед и направилась в гостевую комнату. Дверь за собой я закрыла не резко, а очень тихо, с щелчком, который прозвучал громче любого хлопка. Это был звук конца.
Через тонкую стенку я услышала, как он встал из-за стола, прошелся по кухне. Потом — гудки телефона. Он звонил кому-то немедленно, не откладывая. Я прислушалась, затаив дыхание.
— Ма? — донесся его голос, привычный и спокойный, будто он докладывал о погоде. — Да ничего страшного. Олька опять нервы треплет, про развод завела. Ну, знаешь, ее обычные танцы с бубном… Да ладно тебе, не переживай так. С ума сойти… Конечно, я все улажу. Договорились.
Я медленно сползла по стене и села на пол, обхватив колени. Холодный паркет просачивался сквозь тонкую ткань пижамы. Не «она несчастна», не «мы разругались», не «мне нужен совет». «Олька опять нервы треплет». И этот звонок… не жене, не психологу, не другу. Маме.
И в этот момент я с абсолютной, леденящей душу ясностью поняла: мой муж — не взрослый мужчина. Он — солдат в армии своей матери. И моя война только начинается.
Прошло два дня. Два дня я жила в гостевой комнате, как призрак в собственном доме. Алексей делал вид, что ничего не произошло. Он громко разговаривал по телефону, грохотал посудой и включал телевизор на полную громкость, будто пытаясь заглушить саму возможность моего существования за той самой дверью. Его молчаливая тактика была хуже криков. Она говорила мне: «Твое недовольство — пустое место, я просто пережду, пока ты не одумаешься».
И вот, в субботу утром, раздался звонок в дверь. Я выглянула из комнаты и увидела, как Алексей, наконец-то оторвавшись от экрана, бодро направился в прихожую. Сердце упало. Я узнала это нажатие на кнопку домофона, этот особый, быстрый ритм.
— Мама приехала, — бросил он мне через плечо с таким видом, словно объявлял о визите кавалерии, призванной спасти положение.
Через минуту в квартире запахло ее духами — густой, сладковатый аромат, который она предпочитала последние десять лет и который у меня всегда ассоциировался с чувством легкой тошноты. Галина Ивановна вошла, как всегда, без лишних стуков, полная хозяйка своей жизни и, по ее мнению, жизни своего сына.
— Ну, здравствуйте, мои хорошие! — ее голос прозвенел неестественной бодростью, разрезая гнетущую атмосферу в прихожей.
Она сняла пальто и аккуратно, без спроса, повесила его в шкаф, на мою вешалку. Ее взгляд скользнул по мне, оценивающе и быстро, будто сканируя на предмет повреждений.
— Олечка, ты вся осунулась, — с мнимой заботой произнесла она, проходя на кухню, словно так и было заведено. — Кофе будете?
Мы молча последовали за ней. Она уже грела воду, доставала чашки, полностью захватив инициативу. Алексей с облегчением плюхнулся на стул, снова превратившись в подростка, за которого сейчас все решат.
Галина Ивановна расставила чашки, села напротив меня и накрыла свою руку моей. Ее ладонь была прохладной и влажной.
— Ну, рассказывайте, что у вас тут опять за драма? — спросила она, но ее тон не допускал отказа. — Алексей мне в общих чертах сообщил. Оля, милая, да все семьи через это проходят. Мужчины они как дети, им внимание наше нужно, а мы вечно на нервах, устаем.
Я попыталась убрать руку, но она удержала ее.
— Галина Ивановна, это не просто ссора, — начала я, чувствуя, как заранее проигрываю. Ее напор сметал любые аргументы. — Речь о разводе. Я серьезно.
— Ах, развод! — она взмахнула свободной рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи. — Какое страшное слово. Да вы одумайтесь оба! Вы же любите друг друга. Вот посмотрите.
Она повернулась к сыну.
— Алексей, ты что, и правда не понимаешь? Жена — она как цветок. Ее поливать надо, лелеять. А ты весь в работе. Иди, дурак, купи жене тех самых роз, крем-брюле, как она любит! Немедленно!
Алексей послушно заерзал, будто получив приказ.
— Ма, да я…
— Никаких «ма»! — отрезала она. — Иди! И ключи от машины оставь, я потом по делам поеду.
Он, почти не глядя на меня, поднялся и направился к выходу, покорный солдат, выполняющий приказ генерала. Я сидела, онемев. Мое заявление о разводе, моя боль, мое отчаяние — все это превратили в сценарий для плохой мелодрамы, где мне отвели роль обиженной дурочки, которой нужно вручить цветы.
Когда дверь за Алексеем закрылась, Галина Ивановна снова сжала мою руку.
— Олечка, я все понимаю. Он — мой сын, и я вижу его ошибки. Но ломать из-за этого семью? У вас же общее гнездышко! — ее взгляд скользнул по стенам квартиры, и в нем мелькнуло что-то хищное, быстрый расчет. — Вам просто нужно отдохнуть друг от друга. Но правильно, с пользой.
Она помолчала, давая словам просочиться в мое сознание.
— Вот что, я беру ситуацию в свои руки. Как мать. Я сниму для вас домик. На море, в Крыму. На месяц. Только вдвоем. Никаких телефонов, никакой работы. Ты представишь? Солнце, море, а вечерами... вы вспомните, за что полюбили друг друга.
В ее голосе была такая убедительность, такая мнимая, сладкая забота, что моя защитная стена дала трещину. Месяц назад я бы с радостью ухватилась за эту идею. Сейчас же внутри все кричало, что это ловушка. Но я была так измотана, так одинока в своей борьбе. И этот шанс на паузу, на возможность все обдумать вдали от этой давящей обстановки, казался таким заманчивым.
— Я не знаю... — прошептала я, чувствуя, как сдаюсь.
— Не знаешь? — Галина Ивановна мягко, но настойчиво похлопала меня по руке. — Я знаю. Я все улажу. Билеты, жилье, все документы. Ты только собери чемоданы и настройся на хорошее. Все наладится, родная. Поверь мне.
Она улыбнулась широкой, победной улыбкой. И в ее глазах я увидела не материнскую любовь, а холодный, стальной блеск охотника, который только что загнал дичь в заранее приготовленную клетку. Но усталость и отчаяние были сильнее. Я молча кивнула, дав согласие на свое собственное заточение, прикрытое пальмовыми листьями и обещаниями морского бриза.
Следующие несколько дней пролетели в суматохе, которую с виртуозным мастерством организовала Галина Ивановна. Она буквально поселилась в нашей квартире, взяв на себя все хлопоты по подготовке к поездке. Ее энергия была неиссякаема, а распоряжения — безапелляционны.
— Олечка, не забудь купить крем от солнца, у тебя кожа нежная!
—Алексей, забеги в банк, сними наличных на мелкие расходы!
—Постельное белье я сама перестелю, не беспокойся.
Она крутилась вокруг нас, как торнадо, не оставляя ни минуты на тишину и раздумья. Ее присутствие было повсюду, ее голос звучал непрерывно, заглушая внутренний голос, который шептал мне о осторожности. Я чувствовала себя марионеткой, чьи нитки кто-то ловко дергал.
Алексей, получив четкие инструкции от матери, заметно оживился. Он снова стал проявлять ко мне подобие внимания — помогал складывать вещи, говорил о том, как хорошо мы отдохнем. Это была неестественная, вымученная любезность, но после недель ледяного молчания и она казалась лучом света. Я цеплялась за эту иллюзию, как утопающий за соломинку, отчаянно желая верить, что поездка и впрямь все изменит.
Накануне отъезда, вечером, в квартире царил хаос. Открытый чемодан на кровати, разбросанные вещи, пачка синих одноразовых масок на тумбочке. Галина Ивановна, с важным видом разбирая папку с документами, извлекла оттуда несколько листов.
— Вот, дети мои, остались последние формальности, — объявила она, подходя к нам. — Для страховки на поездку нужно кое-что подписать. Всякие бюрократические глупости, ты же понимаешь, Оля. Без этого могут быть проблемы с размещением.
Она протянула мне пару листов, сложенных так, что виден был только низ, где стояла пустая строка для подписи. Вверху мелькали стандартные фразы: «Соглашение о...», «Доверенность на...». Мой взгляд, уставший за день, скользнул по ним без интереса. Юридический язык всегда казался мне намеренно запутанным.
— Что именно я подписываю? — все же спросила я, по привычке.
Галина Ивановна взмахнула рукой, как будто отмахиваясь от назойливой мошки.
— Олечка, ну я же тебе говорю — формальности для страховой компании и для арендодателя. Там все стандартно. Я же не стану давать тебе подписать что-то плохое? Мы же семья.
Она посмотрела на меня с укором, и я почувствовала себя нелепо и мелочно.
В этот момент из ванной вышел Алексей, на ходу застегивая рюкзак.
— Ма, ты не видела мою зарядку для телефона?
—Вот же она, у тебя под носом! — Галина Ивановна тут же переключилась на него, создав идеальную отвлекающую ситуацию.
Я стояла с бумагой в руках и ручкой, которую она мне сунула. Суета, крики, предотъездная нервотрепка — все это делало меня уязвимой. Мысли путались: нужно доделать упаковку, не забыть документы, выключить воду. Голова гудела от усталости.
— Оля, да подписывай ты уже, не затягивай! — бросил Алексей, роясь в рюкзаке. — Чего там разглядывать? Мама все проверила.
Его раздраженный тон стал последней каплей. Да, конечно. Что я вообще понимаю в этих бумагах? Галина Ивановна всегда лучше во всем разбиралась. И зачем сейчас усложнять, создавать новый скандал на пустом месте?
Я чувствовала себя загнанной в угол их объединенным нетерпением. Словно под гипнозом, я поставила свою подпись на первой бумаге. Затем на второй. Чернила легли ровно и четко. Я даже не перечитала, что подписываю.
— Вот и умница! — Галина Ивановна практически выхватила листы у меня из рук, ее лицо озарила широкая, торжествующая улыбка. — Все, теперь можно спать спокойно. Завтра рано вставать.
Она аккуратно сложила документы, вложила их в свою кожаную папку и закрыла ее с таким видом, будто только что поставила финальную точку в большом и важном деле.
Я осталась стоять посреди комнаты, с странным, тягостным чувством внутри, как будто только что совершила нечто необратимое, но не могла понять — что именно. Это было смутное, почти физическое ощущение ошибки, затоптанное усталостью и громкими, уверенными голосами моей «семьи».
А Галина Ивановна, поглаживая рукой папку, уже строила планы на завтрашний день, ее глаза блестели от какого-то странного, лихорадочного возбуждения. Она добилась своего. Капкан, о существовании которого я даже не подозревала, тихо и бесповоротно щелкнул.
Домик в Крыму оказался на удивление милым. Небольшой, беленый, с синими ставнями и крошечным двориком, где рос дикий виноград. Первые два дня я пыталась войти в роль счастливой отпускницы. Я загорала на почти пустом пляже, купалась в прохладной, еще по-весеннему свежей воде и старалась не думать ни о чем. Море, как и обещала Галина Ивановна, должно было исцелить.
Но исцеления не происходило. Между нами висела плотная, невидимая стена. Алексей формально был здесь, но его мысли витали где-то далеко. Он молчал за завтраком, утыкался в телефон во время прогулок по набережной и как будто выполнял неприятную обязанность, находясь рядом со мной.
На третий день его отстраненность сменилась странной активностью.
— Пойду, посмотрю, как тут с рыбалкой, — объявил он утром, наспех допивая кофе. — Говорят, в той бухте ловят отличную кефаль.
Я удивилась. Алексей никогда не интересовался рыбалкой.
— Хочешь, я с тобой? — предложила я, больше из вежливости, чем от настоящего желания.
— Нет-нет! — он ответил слишком поспешно, затем смягчил интонацию. — Ты тут отдохни, понежься на солнышке. Я сам разберусь, это мужское дело.
Он ушел, оставив меня наедине с тревожными мыслями. Весь день его не было. Он вернулся только к ужину, без улова, но с довольным видом, пахнущий не рыбой, а чужим, сладковатым табаком.
Так продолжалось несколько дней. Он уходил с утра, пропадал на долгие часы, а вечерами сидел в телефоне, пряча экран от меня. Его переписки стали какими-то тайными, разговоры — шепотом в соседней комнате.
Однажды ночью я проснулась от того, что его место было пусто. Сердце заколотилось в панике. Я вышла в маленькую гостиную. Он не спал. Он стоял у открытого окна, спиной ко мне, и тихо, очень доверительно говорил в телефон.
— Да, мам, все идет по плану... Нет, она пока ничего не подозревает. Отдыхает, как может... Ага... Конечно, я понимаю... — он слушал, кивая. Потом его голос стал еще тише, почти интимным, и от этого следующие слова прозвучали как гром среди ясного неба: — Скоро она сама все поймет и сбежит... устанет от всего этого... а квартиру мы с тобой уж как-нибудь... да-да... по-честному...
Слово «квартира» прозвучало с таким хищным, деловым акцентом, что у меня перехватило дыхание. Я застыла в дверном проеме, не в силах пошевелиться. Кровь отхлынула от лица, в ушах зазвенело. Это был не просто обман. Это был холодный, расчетливый заговор.
Он что-то еще говорил, смеялся тому, что шептала ему в ответ его мать, но я уже не слышала. Я медленно, на цыпочках, отступила в спальню, легла на кровать и уставилась в потолок. Во рту стоял горький привкус предательства.
«Скоро она сама все поймет и сбежит... а квартиру мы с тобой уж как-нибудь...»
Эти слова бились в висках, как молоток. Вся эта поездка, вся эта жалкая пародия на примирение — всего лишь часть плана. Их плана. Матери и сына. Они хотели добить меня, измотать, вынудить сбежать первой, оставив все. А «как-нибудь» они, конечно, уже придумали. Те бумаги, что я подписала... Боже, что же я подписала?
Вся моя надежда, вся вера в то, что что-то можно исправить, рухнула в одно мгновение. Я лежала и не могла плакать. Во мне все замерзло. Я смотрела на спинку кровати, где должно было быть его тело, и понимала — моего мужа больше нет. Есть враг, действующий в тандеме с другой врагиней, моей свекровью.
На следующее утро, когда Алексей, насвистывая, собрался на свою «рыбалку», я встретила его ледяным спокойствием.
— Я уезжаю, — сказала я, не глядя на него, упаковывая свои вещи в чемодан.
Он замер у двери.
— Куда это? С ума сошла? Отдых же только начался.
— Отдых для меня закончился, — мой голос был ровным и пустым. — И наш брат тоже. Поездка ничего не изменила. Только окончательно все прояснила.
Он попытался возмущаться, кричать, даже схватил меня за руку, но я вырвалась. В его глазах я увидела не боль от расставания, а панику сорвавшегося плана. Он тут же позвонил матери, но я уже не слушала их совещание. Я вызывала такси до аэропорта.
Когда машина тронулась, увозя меня от этого душного курортного фарса, я смотрела в окно на проплывающие кипарисы и синее море. Оно больше не казалось мне целительным. Оно было просто большой, холодной массой воды, за которой меня ждала война. Война за мой дом, за мою жизнь, которую они так цинично решили у меня отобрать.
Такси подъехало к моему дому поздно вечером. Я смотрела на знакомый подъезд, на свет в окнах нашей квартиры, и меня охватило странное чувство. Не радость возвращения, а тяжелое, сосущее предчувствие беды. Я надеялась, что несколько дней одиночества помогут мне собраться с мыслями, но внутри все было разбито.
Я медленно поднялась на лифте, прислушиваясь к гулу, который казался зловещим. Вставив ключ в замок, я почувствовала, как сердце бешено колотится. Первое, что бросилось в глаза, — в прихожей стояли чужие туфли на высоком каблуке. Рядом — знакомые практичные ботинки Галины Ивановны.
Из гостиной доносились приглушенные голоса и звук телевизора. Я прошла по коридору, и картина, открывшаяся мне, на секунду лишила дара речи.
На моем диване, развалясь, сидела Галина Ивановна, а напротив, в моем же кресле, — молодая, вызывающе одетая девушка. Она была в коротких шортах и обтягивающей майке, ее ноги были закинуты на журнальный столик. В воздухе витал сладкий запах чужого парфюма.
— Оля! — Галина Ивановна поднялась с дивана с такой неискренней, радушной улыбкой, будто я была желанной гостьей в своем же доме. — Что ты так рано? Мы же думали, ты отдыхаешь!
Я не могла отвести взгляд от незнакомки. Девушка медленно, с нарочитой небрежностью убрала ноги со стола и оценивающе посмотрела на меня.
— Оля, не кипятись, — продолжила Галина Ивановна, подходя ко мне и пытаясь взять мою сумку. Я машинально отстранилась. — Это Катя, моя племянница. Ты же помнишь, я рассказывала о сестре Люде? Это ее дочь.
Я ничего не помнила. У Галины Ивановны была сестра, но мы виделись с ней раз в пять лет на каких-то семейных сборах.
— Что она здесь делает? — прозвучал мой голос, глухой и чужой.
— Ну, я подумала, что тебе одной тут будет тяжело, пока вы с Лешей разбираетесь в отношениях, — Галина Ивановна говорила сладким, сиропным тоном. — А Кате как раз снимать жилье негде, денег у нее нет. Вот я и предложила ей пожить тут немного. В гостевой комнате. Помочь по хозяйству, компанию тебе составить.
Катя фыркнула. Это был короткий, презрительный звук.
— Что? — я не поверила своим ушам. — Вы... вы вселили в мою квартиру постороннего человека? Без моего согласия?
— Какая же она посторонняя? — возмутилась Галина Ивановна. — Родная кровь! И не вселила, а временно поселила. Она мне поможет с документами кое-какими, дела у нас там.
Мой взгляд упал на дверь гостевой комнаты. Она была распахнута, и внутри я увидела разбросанную чужую одежду, косметику на тумбочке. Мое временное убежище было занято.
— Немедленно выгоните ее, — тихо сказала я. В висках застучало. — Сию же минуту. И свои вещи забирайте.
Тут вмешалась Катя. Она медленно поднялась с кресла и приняла вызывающую позу, уперев руки в бока.
— А что вы тут хозяйкой себя возомнили? — ее голос был нарочито громким и грубым. — Мне тетя Галя разрешила тут жить. Она хозяйка, как никак, мать вашего мужа. А вы, я смотрю, только скандалы устраивать мастера.
У меня перехватило дыхание от такой наглости. Я посмотрела на Галину Ивановну. Она не пыталась урезонить «племянницу». Напротив, на ее лице застыло удовлетворенное выражение. Она наслаждалась этим.
— Вам обоим... убраться из моего дома, — прошипела я, уже не в силах сдерживаться. — Это моя квартира! Вы не имеете права!
— Олечка, успокойся, — снова завела свою шарманку Галина Ивановна. — Не делай из мухи слона. Катя поживет немного и съедет. А пока смирись. Не нравится — ну, ты же можешь пожить у своих родителей, например. Раз уж тебе здесь дискомфортно.
Все встало на свои места. Это и был их план. Выжить меня. Создать невыносимые условия, чтобы я сама сбежала, освободив поле боя.
— Я никуда не уйду, — сказала я, и голос мой внезапно обрел сталь. — Это мой дом. И вы обе отсюда вылетите. Я вас выставлю.
Катя громко рассмеялась.
— Ой, ну попробуй, хозяйка! Интересно посмотреть!
Я развернулась, прошла в спальню и захлопнула дверь, повернув ключ. Я прислонилась к дереву, и по моему лицу наконец потекли горячие, бессильные слезы. Но сквозь слезы во мне зрело новое, незнакомое чувство — холодная, безжалостная ярость. Они думали, что я сломаюсь. Они ошибались. Война только начиналась, и я была готова сражаться за каждый сантиметр своей территории.
Три дня я жила в аду, запертая в своей же спальне, как в клетке. Я слышала, как за дверью смеются Катя и Галина Ивановна, как они хозяйничают на кухне, как включают на полную громкость телевизор. Они вели себя как полноправные хозяйки, а я была незваным гостем, которого терпят из милости. Сомнений не оставалось: этот цирк был тщательно спланированным спектаклем.
На четвертый день, дождавшись, когда они уйдут по своим «делам», я выбралась из квартиры. У меня была единственная цель — найти юриста. Я нашла в интернете контакты женщины, которая специализировалась на жилищных и семейных спорах. Ее кабинет находился в центре, в старом, солидном здании.
Адвокат, представившаяся Ириной Викторовной, выслушала меня с каменным лицом, изредка делая пометки в блокноте. Когда я закончила свой сбивчивый, полный отчаяния рассказ, она отложила ручку.
— Первое, что вам нужно сделать, — это предоставить мне все документы на квартиру. И попытаться найти копии тех бумаг, которые вы подписали перед отъездом.
— У меня нет копий, — призналась я, сжимая руки в кулаки. — Я подписала, не глядя. Они сказали, что это для страховки и аренды.
Ирина Викторовна медленно покачала головой. В ее глазах не было осуждения, лишь холодная констатация факта.
— Это классика. На эмоциях, в суматохе, под давлением. Опишите, что вы помните.
Я попыталась вспомнить. Белые листы, сложенные так, что виден был только низ. Штампы, стандартные фразы... Я упомянула слова «доверенность» и «соглашение».
— Скорее всего, — сказала юрист, и ее голос прозвучал как приговор, — вы подписали генеральную доверенность на управление и распоряжение вашим имуществом. Или ее разновидность, но с очень широкими полномочиями. Возможно, отдельно на квартиру.
У меня похолодели руки.
— Что это значит?
— Это значит, что ваша свекровь, будучи доверенным лицом, получила законное право совершать с вашей долей в этой квартире определенные действия. Вплоть до ее продажи или обмена. Скорее всего, доверенность была оформлена и на вашего мужа, чтобы исключить возможность оспаривания с его стороны.
Комната поплыла перед глазами. Я схватилась за край стола.
— Но... она же не может просто так продать мою квартиру?
— Нет, не может. Для продажи всей квартиры нужно согласие всех собственников. Но она может на законных основаниях, пользуясь этой доверенностью, совершить другие действия. Например...
Ирина Викторовна сделала паузу, глядя на меня с нескрываемой жалостью.
— Например, оформить договор безвозмездного пользования жилым помещением на эту самую Катю. На длительный срок. На три года, например.
Во рту пересохло.
— И... мы не можем ее выгнать?
— Выгнать человека, имеющего на руках правильно оформленный договор безвозмездного пользования, даже если он заключен по доверенности, практически невозможно. Это его законное право на проживание. Можно пытаться оспаривать саму доверенность, доказывать, что вы подписывали ее под давлением, не понимая сути. Но это долгий, сложный и дорогой судебный процесс. Нужны железные доказательства: записи разговоров, свидетельские показания, возможно, даже психолого-лингвистическая экспертиза.
Она снова посмотрела на меня, и ее взгляд был безжалостно честным.
— Вас, мягко говоря, обманули. Обвели вокруг пальца. И сейчас вы находитесь в крайне уязвимой позиции. Они играют на опережение и действуют строго в правовом поле, которое сами же и создали, воспользовавшись вашей невнимательностью.
Я сидела, не в силах вымолвить ни слова. Все это было похоже на плохой детектив. Генеральная доверенность. Договор безвозмездного пользования. Судебные процессы. Это казалось такой абстрактной юридической казуистикой, пока она не ворвалась в твою жизнь, не вышвырнув тебя из собственной спальни.
— Что же мне делать? — прошептала я, чувствуя, как почва уходит из-под ног.
— Бороться, — четко сказала Ирина Викторовна. — Но будьте готовы, что это займет месяцы. И потребует значительных финансовых затрат. Вам нужно будет собрать все доказательства их давления, всех переговоров. Любые смс, записи звонков, показания свидетелей. И начинать готовить исковое заявление об оспаривании доверенности и расторжении договора безвозмездного пользования.
Она вручила мне визитку и список документов, которые нужно было собрать. Я вышла из ее кабинета, как во сне. Солнце светило слишком ярко, люди смеялись слишком громко. Я шла по улице и не чувствовала под ногами асфальта.
Они не просто хотели меня выжить. Они подготовили для меня юридический капкан, подвели под все законное основание. Моя собственная квартира превратилась в крепость, захваченную врагом, который теперь имел полное право отстреливаться из всех орудий, пользуясь моими же, по незнанию подписанными, документами.
Я остановилась, оперлась о холодную стену здания и закрыла лицо руками. Отчаяние подступало комком к горлу. Но сквозь него пробивалось что-то новое — не слепая ярость, а холодная, цепкая решимость. Они думали, что я сломаюсь, столкнувшись с бюрократическим монстром. Они не знали, что у меня теперь есть карта этой чужой территории. И я была готова сражаться на ней до конца.
Возвращение в квартиру после визита к юристу было похоже на возвращение в тюрьму. Каждая деталь — чужая сумка в прихожей, звук голоса Кати из кухни, запах ее духов — вонзалась в сознание, как заноза. Но теперь у меня был план. Смутный, сложный, но план.
Я прошла в спальню, закрылась и села на кровать, пытаясь переварить услышанное. Генеральная доверенность. Договор безвозмездного пользования. Судебные процессы. Эти слова висели в воздухе тяжелыми гирями, приковывая меня к реальности, в которой мой дом больше не был моим.
Вечером вернулся Алексей. Я услышала его шаги, его голос, весело что-то рассказывающий Кате и матери. Они смеялись в ответ. Этот смех резал слух. Я выждала, пока он пройдет в нашу — вернее, уже только мою — спальню.
Он вошел, все еще с остатком улыбки на лице, и бросил на стул куртку.
— Ну что, отошла немного? — спросил он с притворной легкостью, избегая моего взгляда. — Может, хватит уже дуться? Мама с Катей, между прочим, обидятся.
Я смотрела на него, искажая в его чертах того человека, за которого я когда-то вышла замуж. Его было не найти.
— Я была у юриста сегодня, — сказала я ровным, лишенным эмоций голосом.
Он замер на полпути к шкафу. Легкая улыбка сползла с его лица, сменившись настороженностью.
— И к чему эти театральные жесты? Юрист... Тебе лишь бы деньги на ветер пустить.
— Юрист объяснила мне, что такое генеральная доверенность. И договор безвозмездного пользования на три года.
Наступила тишина. Он не стал отрицать. Не стал притворяться, что не понимает. Его плечи немного опустились, не от стыда, а от досады, что карты были раскрыты раньше времени.
— Оля, мама просто хотела как лучше, — он наконец повернулся ко мне, и в его глазах я увидела не раскаяние, а раздражение. — Мы же не могли знать, что ты так все воспримешь. Кате реально негде было жить, а мама как раз оформляла эти бумаги для других своих дел. Она просто воспользовалась случаем, убила двух зайцев. Сделала доброе дело и подстраховала нас.
— Подстраховала? — я встала с кровати, и голос мой начал срываться, несмотря на все попытки себя сдержать. — Подстраховала от чего? От меня? Твоя мать, пользуясь моей подписью, которую она выманила обманом, вселила в наш дом какую-то шлюху, а ты называешь это «подстраховал»?
— Эй, следи за языком! — он сделал шаг ко мне, его лицо исказила злоба. — Катя — не шлюха, а моя... племянница! И она теперь имеет полное право тут жить. Так что, Оля, варианта у тебя два. Или смирись и веди себя прилично. Или... — он сделал паузу, и его взгляд стал холодным, — или вали. Двери открыты. Никто тебя не держит.
В этот момент я все поняла окончательно. Это не был слабый мужчина, попавший под влияние властной матери. Это был ее сознательный союзник. Он знал. Он знал все с самого начала. С самого того звонка, с той самой «клоунады» на кухне. Он был не пешкой, а вторым игроком за шахматной доской, где моя жизнь была разменной монетой.
Во мне что-то оборвалось. Ярость, отчаяние, боль — все это слилось в единый, холодный комок решимости.
— Хорошо, — тихо сказала я. — Теперь я все поняла. Я не уйду, Алексей. И я не собираюсь мириться. Если вы хотите войну, вы ее получите.
Он фыркнул и махнул рукой, снова повернувшись к шкафу, будто я была надоедливым ребенком, чьи угрозы ничего не стоят.
— Делай что хочешь. Только не мешай нам жить.
Эта фраза стала последней каплей. «Не мешай НАМ жить». Он, его мать и эта... племянница. Они были «нами». А я — чужой, помехой в их идеально выстроенном мирке.
Я вышла из комнаты, прошла в гостиную, где они втроем сидели перед телевизором, как одна счастливая семья. Они смотрели на меня с любопытством, как на диковинное животное в зоопарке.
Я не сказала ни слова. Я просто прошла на кухню, налила себе воды и вернулась в спальню. Дверь закрылась за мной с тихим, но отчетливым щелчком.
В ту ночь я не спала. Я лежала в темноте и планировала. Юрист сказала — нужны доказательства. Хорошо. Я достала старый диктофон, который когда-то использовала для лекций. Проверила заряд. С завтрашнего дня он будет моим главным оружием. Я писала смс подруге, расписывая ситуацию, чтобы осталась переписка. Я лихорадочно вспоминала всех, кто мог бы выступить свидетелем их давления — соседку, которая видела, как Галина Ивановна приходила к нам в день подписания бумаг, коллегу, которой я жаловалась на свекровь.
Я превращалась из жертвы в архивариуса собственного поражения, собирая по крупицам улики против тех, кто еще недавно был моей семьей. Они думали, что я сломаюсь и сбегу. Они не знали, что загнанный в угол зверь опаснее всего. Мой муж стал невидимкой, призраком, которого не существует. Но его мать и его «племянница» скоро узнают, что со мной шутить нельзя. Война была объявлена, и я была готова идти до конца.
Неделя, прожитая в режиме осады, превратила меня в тень. Я почти не выходила из комнаты, питалась тем, что могла быстро приготовить на кухне в их отсутствие, и вела свои тайные записи. Катя и Галина Ивановна уже открыто наслаждались победой, считая меня сломленной. Их смех за стеной больше не вызывал у меня слез, только холодную концентрацию.
Именно в этот момент мне позвонила Света, моя давняя подруга, которая работала в риэлторском агентстве. Мы не общались несколько месяцев, и ее звонок был как глоток свежего воздуха.
— Оль, ты не поверишь, кого я сегодня видела, — с порога затараторила она. — Твою милую свекровушку. И знаешь, с кем? С той самой Катей, про которую ты рассказывала. Они в кафе сидели, в самом центре, такие довольные.
Я молча слушала, сжимая телефон.
— И вот что интересно, — голос Светы понизился до конспиративного шепота, — я сидела за соседним столиком. Они меня не заметили. И я все слышала. Оля, это же просто какой-то триллер! Эта Катя — не племянница. Она... — Света сделала паузу для драматизма, — любовница Алексея. Давняя! И твоя свекровь ВСЕГДА об этом знала! Более того, она их покрывала, давала им деньги на встречи, прикрывала перед тобой. А теперь, видимо, решила, что пришло время узаконить положение и поселить девицу поближе к сыночку. Прямо в твоей квартире!
Мир вокруг меня замер. Все кусочки пазла, все обрывки фраз, странные взгляды и шепоты — все это с грохотом встало на свои места. Любовница. Не племянница, а любовница. И Галина Ивановна не просто властная мать, а настоящая сводница для собственного сына.
Я поблагодарила Свету, голос мой звучал отчужденно и спокойно, будто это происходило не со мной. Положив трубку, я несколько минут просто сидела, глядя в одну точку. Во мне не было ни ярости, ни боли. Только ледяная, кристальная ясность. У меня было оружие. И теперь я знала, как его применить.
Я дождалась вечера, когда все трое собрались в гостиной. Они смотрели какой-то сериал, попивая чай. Я вышла из своей комнаты. На мне была старая домашняя одежда, волосы собраны в небрежный хвост — вид идеальной жертвы. В кармане лежал включенный диктофон.
— Ну, выглянула на свет Божий, — ехидно заметила Катя, развалившись на диване.
Галина Ивановна бросила на меня снисходительный взгляд.
— Олечка, может, присоединишься? Хватит дуться. Надо как-то мириться с ситуацией.
Алексей смотрел в телевизор, делая вид, что меня не существует.
Я подошла к центру комнаты и остановилась. Я не садилась.
— Ситуация действительно требует вашего внимания, — начала я тихо, но четко. — Я получила сегодня очень интересную информацию.
Все трое повернули ко мне головы. Алексей нахмурился.
— Опять что-то выдумала? — буркнул он.
— Нет. Я просто наконец-то поняла, кто такая Катя на самом деле. И какую роль во всем этом играет ты, Галина Ивановна.
В комнате повисла напряженная тишина. Катя выпрямилась, ее наглое выражение сменилось настороженностью.
— Что ты несешь? — попыталась взять инициативу Галина Ивановна, но в ее голосе прозвучала фальшь.
— Я знаю, что Катя — не твоя племянница. Я знаю, что она любовница моего мужа. И я знаю, что ты, Галина, всегда об этом знала, покрывала их и спонсировала их встречи. А теперь ты организовала этот цирк с доверенностью и договором, чтобы узаконить ее проживание здесь, выжить меня и освободить место для нее.
Эффект был ошеломляющим. Алексей побледнел и вскочил с кресла.
— Ты с ума сошла! Какие твои доказательства?
Катя издала какой-то нервный смешок. Галина Ивановна сидела, как каменная, ее лицо стало маской, но глаза выдавали панику.
— Доказательства? — я медленно прошлась по комнате, глядя на каждого из них. — У меня есть свидетель, который видел и слышал вас сегодня в кафе. У меня есть запись этого разговора. — Я положила руку на карман с диктофоном. — И у меня есть все, чтобы пойти в суд. Но не только с иском об оспаривании доверенности.
Я остановилась прямо перед Галиной Ивановной.
— У меня есть иск о признании Кати сожительницей моего мужа. Со всеми вытекающими. И встречный иск о разделе имущества с учетом виновного поведения супруга. Адвокат уверяет, что при наличии доказательств адюльтера, суд может отойти от принципа равенства долей. И твоему сыну, Галина Ивановна, достанется гораздо меньше половины нашей с ним квартиры. Если вообще что-то достанется.
Я повернулась к Алексею.
— А тебе, дорогой муж, помимо потери половины жилья, грозит еще и выплата солидного возмещения морального вреда. Цена за свою любовь, как думаешь, она того стоит?
В комнате стояла гробовая тишина. Их наглость, их уверенность испарились, как будто их и не было.
— И что ты хочешь? — сипло спросила Галина Ивановна, первая опомнившись.
— Я хочу, чтобы вы все добровольно выписались из этой квартиры. Чтобы ты, Галина, разорвала тот самый договор безвозмездного пользования. Чтобы ты, Алексей, подписал соглашение о разделе имущества на моих условиях — я остаюсь в этой квартире, а ты получаешь денежную компенсацию, размер которой обсудим. И чтобы все это было оформлено у нотариуса. В течение недели.
— А если нет? — Катя попыталась вставить дерзкое слово, но его звук был жалким.
Я посмотрела на нее с таким ледяным презрением, что она отшатнулась.
— Если нет, то я иду в суд. Со всем, что у меня есть. И тогда вы все — ты, твоя «тетя Галя» и мой бывший муж — предстанете перед судом не как хитрая семейка, а как группа мошенников, пытавшихся отобрать жилье у законной жены. И поверьте, после суда стоимость вашей репутации будет ниже, чем эта чашка. — Я указала на дешевую кружку Кати на столе.
Я повернулась и пошла к своей комнате, не оглядываясь. Мне не нужно было видеть их лица. Я слышала это за своей спиной — тяжелое, прерывистое дыхание Галины Ивановны, сдавленный стон Алексея и нервные всхлипы Кати. Это был звук рушащейся стены, которую они так старательно выстраивали. Стены лжи, наглости и предательства. И впервые за долгие месяцы я почувствовала, что дышу полной грудью. Война еще не была выиграна, но решающая битва осталась за мной.