Лео работал смотрителем в зале античной керамики, фактически он был хранителем истории, единственным стражем в этом царстве застывшего времени с девяти вечера до шести утра. Пять лет такой жизни превратили его в призрака, который боится собственной тени. Его существование стало идеально выверенным ритуалом, где каждая минута была на счету. Подъём в семь. Овсянка без соли. Две таблетки из белого флакона с непроизносимым названием. Работа. Возвращение в стерильную квартиру-коробку, где не было ни одной личной вещи, будто здесь жил призрак. Он был чистым листом, и эта пустота была его единственным спасением и его вечным проклятием.
Он был живым экспериментом, ходячим парадоксом юриспруденции и нейрохирургии. Пять лет назад его, Льва Королёва, известного как маньяк «Зодчий», признали невменяемым и уникальным кандидатом для процедуры «Катарсис» — радикального и спорного вмешательства в психику. Суть её была кошмарно простой: не лечить, а вырезать. С помощью точечных воздействий и коктейля из препаратов нейрохирурги не стирали память, как в плохих фильмах, а разрывали нейронные связи, связывавшие его с эмоциональным опытом прошлого. Он помнил факты, как скупые строчки из учебника: даты, имена жертв. Но не помнил их лиц, их голосов, не чувствовал ни капли вины или, что было страшнее, того опьяняющего восторга, который сопровождал убийства. Он был лишён своей собственной тьмы, и эта пустота звенела в нём, как в пустой раковине. Государство, взамен на участие в эксперименте, даровало ему новую личность и жизнь под надзором. Он был не оправдан — он был амнистирован собственной памятью.
Таблетки, которые он глотал дважды в день, были краеугольным камнем этого хрупкого существования. Они не были лекарством. Они были химическим частоколом, барьером, не дававшим случайной искре прорваться через выжженное поле его разума. Они подавляли любые сильные эмоции, любые намёки на возвращение тех инстинктов, что превратили его в монстра. Без них его сознание, лишённое естественных эмоциональных якорей, могло в любой момент сорваться в ту самую пропасть. Иногда по ночам, даже сквозь химический барьер, его пронзали обрывки ощущений: вкус железа на языке, как будто он грызёт монету, или призрачное ощущение чего-то липкого и тёплого на ладонях. Он тут же глотал дополнительную таблетку, и всё исчезало, оставляя после себя лишь смутную тревогу, будто под тонким льдом его спокойствия копошилось нечто огромное и тёмное, что лишь притворялось мёртвым.
Он стоял у огромного окна в главном зале, глядя на спящий город, залитый холодным, безжизненным светом уличных фонарей. Внутри него царил такой же мороз и такая же бездна. Он не помнил своего лица до процедуры – лишь смутный образ в паспорте с другим именем: Лев Королёв. Тот человек был мёртв, стёрт, как ошибка с грифельной доски.
Внезапно тишину разрезал настойчивый, резкий звонок телефона. Не его личного – того, что висел на стене у выхода, музейного, серого и уродливого. Лео вздрогнул всем телом, и сердце его на мгновение замерло, а потом забилось с бешеной частотой. В три часа ночи не звонят. Никогда.
– Смотритель, – произнёс он в трубку, и собственный голос, сиплый от долгого молчания, показался ему чужим, доносящимся из другого измерения.
– Леонид Петрович? Включите новости, срочно! – раздался взволнованный, почти истеричный голос дежурного администратора. – Там… там что-то жуткое. На Берёзовой аллее. Как в том старом деле…
Лео медленно направился в крохотную, пропахшую пылью и старым кофе комнатку охраны. На столе, заваленном бумагами, стоял старенький телевизор с выпуклым экраном. Его пальцы, холодные и непослушные, нащупали кнопку пульта. Экран вспыхнул синевой. Мелькали кадры: жёлтая лента оцепления, машины скорой с мигалками, люди в белых комбинезонах, похожие на пришельцев. Диктор, с напускной суровостью, говорил о жестоком, ритуальном убийстве, о том, что полиция ищет свидетелей. Лео смотрел, не мигая, впитывая каждую деталь. И тогда он увидел её – крупным планом показали фотографию, сделанную на месте преступления. Не тело, нет. А знак, нарисованный чем-то тёмным на асфальте. Переплетённые треугольники, образующие сложную, идеально симметричную звезду.
В его голове что-то щёлкнуло. Тихо, но с той необратимой фатальностью, с которой ломается кость. Мир поплыл, закачался, пол ушёл из-под ног. Он схватился за край стола, чтобы не упасть. Во рту был тот самый вкус меди, а в ушах – далёкий, пронзительный женский крик, который он слышал лишь в самых глубоких кошмарах. Его правая рука, жившая своей собственной, отдельной жизнью, сама потянулась к блокноту, лежавшему рядом с графиком обходов. Пальцы, будто управляемые кем-то другим, схватили карандаш и несколькими резкими, уверенными линиями вывели на чистой странице тот самый символ. Чёрточка в чёрточку. Точная копия.
Он отшвырнул карандаш, как отшвырнул бы раскалённый уголёк или живого скорпиона. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. «Совпадение, – лихорадочно твердил он про себя. – Просто наваждение, галлюцинация. Последствия таблеток». Он сделал несколько глубоких, прерывистых вдохов, глядя на свой рисунок. Он не помнил, где и когда видел этот символ. Но его рука – его рука помнила всё.
На следующую ночь дежурства ему было не по себе. Знакомые залы вдруг стали чужими и враждебными. Тени, обычно неподвижные, теперь шевелились на периферии зрения. Скрип половиц под его собственными ботинками звучал зловеще, будто предупреждая кого-то о его приближении. Лео пытался загнать поднимающуюся панику обратно, в ту самую тёмную кладовку памяти, где было надежно заперто всё, что случилось до «процедуры». Он принял двойную дозу таблеток, они должны были сделать его спокойным, почти неживым, превратить обратно в чистый лист. Но сегодня они не помогали. Химический барьер дал трещину.
Во время второго обхода, в зале средневековых доспехов, он услышал шаги. Чёткие, быстрые, ритмичные. Не свои. Он замер, вжавшись спиной в холодную каменную стену, сжимая фонарик так, что пластмассовый корпус затрещал. Луч дрожал, выхватывая из мрака пустые забрала рыцарей.
– Кто здесь? – его голос прозвучал глухо и безнадёжно, будто голос загнанного в угол зверя.
Из-за поворота, из зала гобеленов, вышла женщина в длинном тёмном плаще. Её лицо было освещено холодным синим светом экрана телефона.
– Леонид Петров? – спросила она. Это было его имя теперь. Его новая, чистая, выданная государством кличка.
– Музей закрыт для посетителей, – отрезал он, делая шаг назад, вглубь тени. – Вам придётся уйти.
– Я знаю, – женщина подняла глаза на него. Они были светлыми, почти прозрачными, и в них читалась не усталость, а привычная, выстраданная настороженность. – Майя Сомова, следователь. У меня к вам есть пара вопросов.
Она подошла ближе, и её взгляд-сканер скользнул по его заношенной форме, по бледному, почти прозрачному лицу, по дрожащей руке, сжимавшей фонарь. Он чувствовал себя словно под микроскопом, раздетым и беззащитным.
– Видите ли, Леонид, я не люблю призраков, – тихо, почти задушевно сказала она, глядя ему прямо в глаза, будто пытаясь заглянуть в самое нутро. – А в нашем городе объявился один. Старый, давно забытый, очень неприятный. Кто-то очень большой ваш… фанат. Знакомый почерк. Очень знакомый.
Лео почувствовал, как земля окончательно уходит из-под ног. Слово «почерк» ударило в висок, как молоток, отозвавшись глухой болью в самой глубине черепа.
– Я… я не понимаю, о чём вы, – выдавил он, и губы его плохо слушались. – Я здесь работаю. Я никого не знаю. Никаких фанатов.
– Вот в этом-то всё и дело, – Майя медленно, не сводя с него глаз, достала из кармана плаща тонкий планшет, пролистала несколько фотографий и показала ему одну. Тот самый знак. Снятый крупно, на стене в грязной подворотне, рядом с пятном, в котором он с ужасом узнал кровь. – Этот символ был визитной карточкой маньяка, которого в сводках звали «Зодчий». Он убивал людей пять лет назад. Очень изобретательно. Его так и не поймали. А теперь он вернулся. Или… – она сделала театральную паузу, – его кто-то вернул. Как куклу на ниточках.
Она смотрела на него, выжидая реакцию, ловя малейшую дрожь век, малейшую искру в глазах. Лео молчал, стиснув зубы до боли. Внутри него всё кричало и металось, как зверь в клетке. «Зодчий». Это слово не вызывало никаких образов, никаких конкретных воспоминаний, лишь слепой, первобытный ужас, от которого стыла кровь.
– Мне нечего вам сказать, – прошептал он, и в его голосе послышались нотки той самой, животной, неконтролируемой паники.
Майя вздохнула, сунула планшет обратно в карман. Её плечи слегка опустились, будто она ожидала другого ответа.
– Ладно. Не хотите – не надо. Но если этот… ваш восторженный фанат вдруг решит с вами пообщаться лично, будьте добры, позвоните. Не геройствуйте. – Она протянула ему белую, строгую визитку. Он взял её механическим движением, будто это была не бумажка, а раскалённая пластинка металла. – И знайте, Леонид, призраки обычно приходят не просто так. Они возвращаются за чем-то своим. За тем, что оставили.
Она развернулась и ушла, её шаги быстро затихли в гулких коридорах. Лео остался один в огромном, тёмном зале, в полной тишине, нарушаемой лишь бешеным стуком его собственного сердца. Он сжал визитку в кулаке так, что острые углы впились в ладонь. Он медленно, на ватных ногах, побрёл в комнату охраны. Войдя, он посмотрел на тот самый, нарисованный им вчера, символ в блокноте. И вдруг его взгляд упал на то, чего он раньше не замечал. Рядом с блокнотом, чуть в стороне, лежал маленький, туго свёрнутый в трубочку листок бумаги. Он его там не оставлял. Он был уверен.
Пальцы снова не слушались его, дрожали, когда он брал этот свёрток. Он был холодным и шершавым. Лео развернул его. На чистой белой поверхности было напечатано несколько слов: «Я СКОПИРОВАЛ СЕБЯ С ТЕБЯ». А ниже – одна-единственная капля чего-то тёмного, бурого, уже подсохшего, но от чего в нос ударил сладковато-приторный, знакомый по вчерашнему репортажу запах. Кровь.
Он отпрянул от стола, задев стул. Оглушительный грохот металла о каменный пол прокатился эхом по всем залам, будто сама древность вскрикнула от ужаса. Его затрясло, затошнило. Это был не призрак. Это было что-то гораздо более реальное, осязаемое и гораздо, неизмеримо более страшное. Кто-то знал. Кто-то был здесь, в его крепости, в его единственном убежище. Кто-то пришёл за ним. И этот кто-то хотел не просто напугать его. Он хотел, чтобы Лео вспомнил. Всё. До самого последнего, самого страшного конца.
От того листка со словами и бурым пятном веяло таким леденящим, первобытным ужасом, что Лео едва не закричал. Он стоял, прислонившись лбом к холодному стеклу окна, и вся его искусственно созданная реальность рушилась с оглушительным грохотом. «Чистый лист». Какая насмешка! Он был не чистым листом, а исписанной, заляпанной кровью доской, которую кто-то пытался стереть, но чернила оказались слишком живучими. Его трясло мелкой дрожью, будто в лихорадке. В горле стоял ком, и он сглотнул его с трудом, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Этот свёрток был не просто угрозой. Это было плевком в его новую, хрупкую жизнь. Это было напоминанием: «Ты – ничто. Ты – тень».
Он схватил свёрток и судорожно, с отвращением, швырнул его в мусорное ведро. Потом, опасливо оглянувшись, вынул его оттуда, разорвал на мелкие клочья и сжёг в металлической пепельнице. Запах гари смешался со сладковатым душком крови, вызывая тошноту. Но это не помогло. Слова уже впились в его мозг, как крючья. «Я СКОПИРОВАЛ СЕБЯ С ТЕБЯ». Кто? Кто этот человек, который знает его тайну? Который играет с ним, как кошка с мышкой?
Следующие несколько дней превратились в сплошной кошмар. Каждый скрип, каждый шорох заставлял его вздрагивать. Он видел этот символ – переплетённые треугольники – везде: в трещинах на асфальте, в узоре на потолке, на страницах книг. Он перестал спать. Сидел ночами на кухне в своей безликой квартире, уставившись в стену, и слушал, как тикают часы, отсчитывая секунды до неизбежного конца. Таблетки он теперь глотал горстями, но они лишь притупляли страх, превращая его в тяжёлую, свинцовую тяжесть в груди. Он был похож на человека, который чувствует, как под тонким льдом, на котором он стоит, шевелится нечто огромное.
И оно пошевелилось. Через неделю. Вернувшись с утренней смены, он нашёл у своей двери небольшую картонную коробку. Без обратного адреса. Его имя было написано от руки – чётким, почти каллиграфическим почерком. Внутри, на белой мягкой ткани, лежала старая, потёртая металлическая линейка. Самая обычная, школьная. И снова – никакой записки. Только линейка.
Лео взял её в руки. Металл был холодным. И тут его пронзила молния – не память, а ощущение. Тяжёлая, уверенная рука. Чёткая линия, проведённая по бумаге. Чувство абсолютного контроля, власти над симметрией, над формой. И запах. Запах свежей стружки и чего-то ещё… чего-то сладковатого и тошнотворного. Он ахнул и уронил линейку, как ошпаренный. Это было воспоминание. Не картинка, а чувство. И это чувство было… приятным. От этого становилось ещё страшнее.
Он не сомневался ни секунды. Схватив коробку с линейкой, он выскочил из дома и почти бегом бросился к своему автомобилю. Ему нужно было увидеть её. Следователя Сомову. Она была единственным живым человеком, который знал о «Зодчем». Единственным, кто стоял на той же тёмной стороне, что и он.
Он ворвался в здание полиции, не замечая удивлённых взглядов. Майя была в своём кабинете, заваленном папками. Она подняла на него глаза, и в них не было удивления, лишь усталая готовность.
– Ну что, Леонид? Ваш фанат написал вам? – спросила она, откладывая ручку.
Он молча швырнул на стол коробку. Она надела латексные перчатки, аккуратно достала линейку, осмотрела её.
– Линейка. Скорей всего ни отпечатков, ни следов. Чисто. Банально. – Она положила её обратно. – Что вам говорит этот предмет?
– Она… она тяжёлая, – выдавил Лео, с трудом подбирая слова. – И пахнет… деревом. И чем-то ещё. Я… я помню, как я её держал. Не я, а тот! – он ткнул себя пальцем в грудь, его голос сорвался на шёпот. – Мне было приятно её держать. Понимаете? Мне было приятно!
Он смотрел на неё с отчаянной мольбой, будто прося подтвердить, что он не окончательно чудовище. Майя смотрела на него долго и пристально. Её взгляд смягчился.
– Садитесь, Леонид. Вы похожи на смерть.
Он повалился на стул, сгорбившись, и закрыл лицо руками. Всё тело его дрожало.
– Я не хочу это помнить, – прошептал он сквозь пальцы. – Я не хочу быть им. Я лучше умру.
– Смерть – это слишком простое решение, – сухо парировала Майя. – А то, что происходит сейчас – сложное. Этот ваш поклонник… он не просто копирует. Он общается с вами. Он ведёт вас. Зачем?
– Я не знаю! – почти крикнул Лео. – Он оставил записку! «Я скопировал себя с тебя». Что это значит?
Майя замерла. Её глаза сузились.
– Это значит, что он ваш продукт, Леонид. Ваше творение. Он считает, что вы его создали. А теперь он хочет… чего? Вернуть долг? Продолжить ваше дело? – Она встала и подошла к окну. – Он убил ещё раз. Вчера ночью. Та же символика. Но… есть новая деталь. – Она обернулась. – Он оставил на стене надпись: «Вспомни первую».
Лео похолодел. «Первая». Это слово прозвучало для него как приговор.
– Я… я не помню никакой первой, – пробормотал он.
– А я помню, – тихо сказала Майя. Её голос стал безжизненным. – Её звали Ирина Вешнякова. Студентка архитектурного. Её нашли на пустыре за старым заводом. Это было первое дело, где мы нашли этот символ. Ваш… его почерк только формировался.
Она подошла к сейфу, достала толстую папку с потрёпанной обложкой. На ней было написано: «Дело «Зодчий». Том 1».
– Я не могу пока вас арестовать, Леонид. У меня нет доказательств против вас. Но у меня есть монстр, который убивает людей здесь и сейчас. И есть вы – единственный, кто может думать, как он. – Она положила ладонь на папку. – Вы хотите остановить его? Тогда вам придётся перестать бояться себя. Вам придётся заглянуть в эту бездну. Решайте. Сейчас.
Лео смотрел на папку. Она казалась ему живой, ядовитой, готовой проглотить его. Он чувствовал, как по спине ползет ледяной пот. Внутри него боролись два человека: испуганный сторож Лео, который хотел убежать и спрятаться, и холодный, спящий монстр Лев, которого манила эта тьма. Он боялся не только воспоминаний. Он боялся того удовольствия, того странного, запретного трепета, который он почувствовал, держа в руках ту линейку.
– Хорошо, – прошептал он, и его собственный голос показался ему чужим. – Я помогу вам.
Майя кивнула и открыла папку. Первое, что он увидел, была фотография. Девушка с тёмными волосами. Улыбающаяся. Живая. А потом… другие фотографии. Те, что сделаны на пустыре. Лео смотрел на них, и в его памяти, как отдалённые раскаты грома, начали просыпаться образы. Тёмный силуэт завода. Лунный свет на битом кирпиче. Запах полыни и… свежей крови. И снова – то самое чувство. Не ужаса. А власти. Спокойной, безраздельной власти над чужой жизнью.
Его вырвало прямо там, в кабинете, на грязный линолеум. Он стоял на коленях, весь в холодном поту, давясь рыданиями и желчью. Майя не подошла, не стала его утешать. Она просто смотрела, и в её глазах он прочитал не жалость, а нечто иное – понимание цены, которую он начинает платить.
– Она была первой, – хрипло проговорил он, поднимая голову. Слёзы текли по его лицу, но внутри бушевал странный, противоестественный восторг. Монстр просыпался и радовался. – Я… я помню её волосы. Они пахли яблоками.
В тот вечер он не пошёл на работу. Он сидел дома и смотрел в одну точку. Внутри него шла война, и он не знал, на чьей стороне хочет оказаться. Он взял визитку Майи и свой телефон. Рука дрожала. Он набрал сообщение: «Нужно встретиться. Завод. Завтра. 21:00». Он послал его. Ответ пришёл почти мгновенно: «Я буду».
Лео откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Пустота уходила, её заполнял чёрный, вязкий ужас и… предвкушение. Страшное, невыносимое предвкушение. Он шёл навстречу своему прошлому. И он боялся не только того, что найдёт там призраков. Он боялся того, что найдёт там часть себя. Ту часть, которой нравилось быть Зодчим.
Он стоял у ржавых ворот заброшенного завода, и каждый атом его тела кричал, требовал бежать. Бежать без оглядки, туда, где нет ни памяти, ни боли, ни этого всепоглощающего стыда. Ветер гулял по пустырю, гоняя перед собой перекати-поле и обрывки старой газеты, зацепившейся за репейник. Он нёс с собой запах ржавчины, пыли и чего-то сладковато-гнилостного – запах запустения и смерти. Лео закрыл глаза, делая глубокий, прерывистый вдох. Этот воздух был ему знаком. Он помнил его. Он помнил всё.
Вот она – треснувшая асфальтовая дорожка, ведущая к главному цеху. Вот облупившаяся кирпичная стена, где когда-то было намалёвано краской «Ирина» в сердечке. Теперь от надписи остались лишь ржавые подтёки. Он шёл, и с каждым шагом его ноги становились тяжелее, будто по лодыжки утопая в смоле прошлого. В ушах стоял нарастающий гул – не ветра, а воспоминаний. Смех девушки. Её испуганный вздох. И потом… тишина. Та самая, всепоглощающая тишина, которую он сам и создал.
Майя ждала его у огромного, проржавевшего до дыр цеха. Она стояла, закутавшись в плащ, и в руке у неё был фонарь. Его луч выхватывал из мрака её лицо – усталое, напряжённое, но непоколебимое.
– Вы готовы? – спросила она тихо, без предисловий.
– Нет, – честно ответил Лео, и его голос дрожал. – Я никогда не буду готов. Но я должен.
Он переступил порог. Гигантское пространство цеха поглотило их. Лунный свет пробивался сквозь разбитые стеклянные крыши, рисуя на запылённом полу призрачные узоры. В воздухе висела пыль, кружась в лунных лучах, как мириады крошечных призраков. И тут его накрыло. Волна. Не образов, а чувств. Холодная сталь в руке. Власть. Восторг. Чёрный, липкий, сладкий восторг от того, что ты – Бог, вершащий судьбу. Он схватился за голову, сдерживая стон.
– Здесь, – прошептал он, почти не управляя своим телом. Он повёл Майю в дальний угол, за гору металлолома. – Здесь… я оставил её.
Он указал на пустое место на полу. Ничего не было. Только пыль да осколки кирпича. Но он видел всё. Ярко, отчётливо, как в кино. Он упал на колени, и слёзы текли по его лицу, но это были не слёзы раскаяния. Это были слёзы отчаяния от того, что он снова чувствует ту силу, то опьяняющее головокружение от вседозволенности.
– Я помню её глаза, – хрипел он, вглядываясь в пустоту. – Они были карие. И в них был ужас. А потом… ничего. И мне… мне понравилось. Понимаете, Майя? Мне понравилось видеть этот переход от жизни к ничто! Я – чудовище! Я и сейчас чудовище, потому что часть меня рада, что помнит это!
Майя молча стояла рядом. Она не касалась его, не пыталась утешить. Она просто позволяла ему изрыгать из себя эту отраву.
– Зачем вы привели меня сюда, Леонид? – наконец спросила она. – Чтобы я увидела ваши муки? Я их вижу. Но это не остановит того, кто там, на воле.
– Я знаю, – он поднял на неё заплаканное лицо. – Я привёл вас сюда, потому что… потому что он придёт сюда. Он уже здесь.
Тишину разрезал медленный, насмешливый хлопок рук. Из-за огромного станка вышел молодой человек. Высокий, худой, с бледным, почти восковым лицом и горящими фанатичным огнём глазами. В его руках не было оружия. Он держал лишь старый, потрёпанный блокнот.
– Учитель, – произнёс он, и его голос звучал мягко и почтительно, но в этой мягкости была сталь. – Я знал, что вы вспомните. Я знал, что это место вернёт вас домой.
Лео медленно поднялся на ноги. Он смотрел на этого юношу, и в нём не было страха. Был лишь леденящий душу ужас от осознания того, что это – его отражение. Его творение.
– Кто ты? – выдавил он.
– Я – Тень, – ответил юноша. – Я – тот, кого вы создали. Ваше искусство, ваша геометрия власти… это было так прекрасно. А вы… вы стёрли себя. Вы испугались. Вы попытались убежать. – Его голос дрогнул от обиды. – Но я не дам вашему наследию кануть в лету. Я продолжаю ваше дело. Я делаю его совершеннее.
– Это не искусство! – крикнул Лео, и его голос сорвался. – Это убийство! Это боль! Это грязь!
– Нет! – воскликнул Тень, и его глаза загорелись настоящим безумием. – Это порядок! Вы брали хаотичные, бесполезные жизни и превращали их в симметрию! Вы доказывали, что человек – это всего лишь материал! А я… я доказываю, что вы были правы! Смотрите!
Он швырнул блокнот к ногам Лео. Тот поднял его дрожащими руками. На страницах были эскизы. Те самые, переплетённые треугольники. Но теперь они были сложнее, изощрённее. И под каждым – фотография. Его жертв. Новых жертв.
– Я изучал каждое ваше дело, Учитель. Я шлифовал вашу технику. Но вам не понравилось. Вы решили стать… этим. – Он с презрением указал на Лео. – Жалким, плачущим сторожем.
Майя сделала шаг вперёд, её рука легла на кобуру.
– Всё кончено. Вы арестованы.
Тень рассмеялся. Звонко, искренне.
– Арестованы? Нет, госпожа следователь. Мы только начинаем. Учитель должен завершить свой шедевр. Последний. Тот, что он не успел. Мою семью.
Лео замер. В его памяти, как удар хлыста, пронеслось ещё одно воспоминание. Более старое, более тёмное. Не студентка. Женщина. И мужчина. Ссора. Крик. И тот самый, первый, неумелый удар. Не ради симметрии. Ради страха. Ради гнева.
– Твоя… семья? – прошептал Лео.
– Вы не помните? – Тень улыбнулся, и в его улыбке была бездна боли. – Конечно, нет. Для вас это было мелочью. Случайностью. Моя мать. Мой отец. Вы убили их в пьяной драке в подворотне. За кошелёк. За пару сотен рублей. Мне было семь. Я видел всё. Я видел ваше лицо. И я видел этот знак, который вы нарисовали на стене их кровью. Просто так. От скуки. Вы были моим монстром. Моим Богом. И я поклялся, что однажды вы вспомните. Вспомните всё. И заплатите.
Лео смотрел на него, и мир рухнул окончательно. Он был не гениальным «Зодчим». Он был всего лишь грязным, жестоким убийцей. А всё остальное – весь этот бред о симметрии и порядке – был лишь ширмой, которую его больной разум выстроил, чтобы оправдать первое, самое бессмысленное зло.
– Прости, – прошептал Лео. И это было не тому юноше. Это было той женщине. Тому мужчине. Ирине. Всем. – Я… я не знал.
– Недостаточно! – взревел Тень. Он выхватил из-за пояса заточку. – Теперь вы всё вспомнили! Теперь вы поняли, кто вы на самом деле! И теперь вы умрёте, как и они!
Он бросился вперёд. Всё произошло за секунды. Выстрел. Резкий, оглушительный. Майя стреляла в воздух. Тень вздрогнул, но не остановился. Его цель был Лео.
И Лео… Лео не стал уворачиваться. Он посмотрел в безумные глаза этого парня, в глаза, полные той же боли, которую он сам когда-то причинил, и принял решение. Единственно верное. Он шагнул навстречу лезвию.
Острая, жгучая боль пронзила его бок. Он глухо ахнул, схватившись за рану. Его пальцы стали тёплыми и липкими. Но он не упал. Он посмотрел на Тень, который замер в ошеломлении.
– Теперь… всё кончено, – тихо сказал Лео. – Ты свободен. И я… тоже.
Он видел, как к Тени подбежали люди Майи, скрутили его, уводят. Он видел, как Майя бросилась к нему, её руки пытались прижать рану, её голос звал кого-то по рации. Но её голос доносился до него как сквозь толщу воды.
Он лежал на пыльном, холодном полу, там, где когда-то начался его путь монстра, и смотрел в разбитую крышу, на грязное городское небо. Боль была адской, но на душе было странно спокойно. Он не сбежал. Он принял удар. Он заплатил. Впервые в жизни он поступил правильно.
Прошли месяцы. Суд. Приговор. Пожизненное. Лео, уже не Леонид Петров, а Лев Королёв, сидел в камере-одиночке. Он больше не принимал таблеток. Он жил со своими воспоминаниями. Каждой секундой, каждой каплей пролитой крови. Это был его крест. И его искупление.
Суд над Львом Королёвым стал процессом века и юридической головоломкой. Его адвокаты, нанятые ещё институтом, проводившим «Катарсис», яростно оперировали терминами «невменяемость», «амнистия» и «новая личность». Они доказывали, что Леонид Петров — это другой человек, чистый лист, не несущий ответственности за злодеяния Льва Королёва. Но на этом процессе говорил сам Лео. Вернее, говорил Лев. На заседании он глядя в глаза судье, не сбиваясь, подробно, с леденящими душу деталями, рассказал о каждом убийстве. Он не просто пересказывал материалы дела. Он делился ощущениями. Тем самым сладким ужасом, опьяняющим чувством власти, холодным расчётом «Зодчего». Он говорил о том, что помнил запах яблочного шампуня Ирины Вешняковой и то, как ему понравился звук, который издала линейка, падая на пол в доме родителей «Тени». Он не просил пощады. Он требовал возмездия.
Прокурор, молодая и принципиальная женщина, задала ему один-единственный вопрос:
— Скажите, подсудимый, кто вы сейчас? Лев Королёв, «Зодчий», который всё помнит и чувствует? Или Леонид Петров, которого «создали» в лаборатории?
Лео посмотрел на Майю, сидевшую в зале. Потом на «Тень», который, будучи уже осуждённым, присутствовал на процессе как свидетель. И наконец — на фотографии жертв, стоявшие на стенде.
— Процедура не создала нового человека, — тихо, но чётко сказал он. — Она лишь на время заперла монстра в чулане без окон. Я — Лев Королёв. Я всегда был им. И я готов ответить за всё, что он сделал. Амнистия была дана невиновному, но тому невиновному никогда не существовало. Я прошу суд признать меня виновным по всем статьям.
Его признали вменяемым и виновным. Амнистия была аннулирована, так как её условием было отсутствие памяти и, следовательно, личности преступника. Лео не просто вспомнил — он добровольно вернул себе всю свою чудовищную сущность, а вместе с ней и полную ответственность. Он сам вынес себе приговор и убедил в его справедливости всех остальных. Его пожизненное заключение было не столько наказанием от государства, сколько осознанным актом самопожертвования. Это была единственная честная сделка, которую он мог заключить с собственной совестью.
Однажды ему принесли письмо. Конверт. Без обратного адреса. Он открыл его. Внутри был простой карандашный набросок. Яблоня в цвету. Хрупкие ветви, нежные лепестки. Символ жизни, которую он когда-то отнимал. И символ той хрупкой, новой жизни, что он пытался построить. Никаких слов. Только рисунок.
Он понял. Это было от Майи. Это было её прощание. И её прощение.
Лев Королёв прижал рисунок к груди, к тому месту, где под тканью робы шрам напоминал ему о цене памяти. Он закрыл глаза. Впервые за долгие годы в его душе не было ни ужаса, ни восторга. Была лишь тихая, бесконечная печаль и странный, неуместный покой. Он смотрел в лицо своей тьме. И теперь он знал, что даже в самой чёрной ночи может родиться хрупкий, как яблоневый цвет, росток надежды на то, что однажды, где-то, его грехи будут прощены.
Спасибо за внимание! Обязательно оставьте свое мнение в комментариях.
Прочитайте другие мои рассказы:
Не забудьте:
- Поставить 👍, если Вам понравился рассказ
- Подписаться 📌 на мой канал - https://dzen.ru/silent_mens