В небольшой комнате с пожелтевшими обоями в мелкий цветок стояли двое. Маленькая женщина с серебристыми волосами и резкими чертами на лице. Её нос был крупным и напоминал клюв, губы — тонкими, а на шее прыгало массивное колье, каждый раз, когда она начинала говорить резко и жёстко:
— Вова, ты же понимаешь, что так жить больше нельзя? — спросила она, вздернув голову.
— Она мешает нам.
Мужчина бросал на мать взгляды, в которых смешивались непослушание и смущение. Его лицо стало мягким, жалким, руки беспомощно болтались, а глаза избегали встречаться с материнским взглядом.
— Мама, она моя жена, как ты не поймёшь?
Женщина весело всплеснула руками и презрительно фыркнула.
— Ой, не начинай про жену. Не стал бы по бабам бегать, если б она тебе была дорога.
— Я не собираюсь за ней ухаживать. Она теперь как растение, врач всё сказал. Год ей максимум. Ну и зачем стараться? Пусть едет к бабушке, там хоть вспомнит детство, родные места.
Владимир чуть заметно пожал плечами.
— Наследство неплохое достанется. Может положение подправим... — добавила мать.
На следующий день вещи Надежды, Владимировой жены, были аккуратно собраны. Нина Игнатьевна, свекровь, вынесла сумки и чемоданы в коридор, недобро ухмыльнувшись при виде растерянной молодой женщины.
Надежда была хрупкой, с белокурыми волосами, и сидела в инвалидной коляске. В двадцать семь лет её сразил инсульт, оставив без возможности передвигаться и разговаривать. Она почти всё время молчала, оставаясь прикованной к коляске.
Ухаживала за ней Нина Игнатьевна, пока Владимир трудился в страховой компании. Иногда казалось, будто муж нарочно задерживается вне дома, чтобы не видеть беспомощную жену, которая не в силах даже выйти из комнаты самостоятельно.
Стоит сказать, свекровь никогда не питала особых симпатий к Надежде. Её раздражали амбиции девушки — желание добиться успеха, а не служить опорой мужу. Надежда работала помощницей гендиректора крупной компании, мечтала о собственном деле, но пока ни финансов, ни возможностей не было. После инсульта всякая доброжелательность между женщинами исчезла. Если раньше свекровь просто придиралась, теперь кричала чуть ли не по любому поводу, не терпела молчаливых просьб и нередко забывала о лекарствах или обеде. Единственное удовлетворение приносила мысль: невестка больше не мешает перечитывать любимые пьесы и не спорит по вечерам.
Пока Владимир таскал сумки к машине, Надежда сидела напротив двери, с немым отчаянием наблюдая за действом. Её глаза были красные, готовые вот-вот расплакаться.
— Не переживай, — протянула Нина Игнатьевна с усмешкой, — врач сказал, сердце слабое, долго не протянешь, но воздух в деревне хороший — может проживёшь свой год. Домик в деревне… Ты же мечтала, наверное, туда вернуться?
В голове у Надежды крутились мысли, но ни одной нельзя было высказать вслух. Руки лежали безвольно на коленях — если бы могла, сжала бы ткань брюк и крикнула бы на свекровь всё, что думает об этой грубой, седой женщине.
— Вова, милый, где ты так задержался?
Запыхавшийся мужчина показался на лестнице. Он дышал тяжело, устало взглянув на мать, выставляя руку вперёд:
— Лифт опять сломался, пришлось всё тащить с двадцатого этажа.
Нина Игнатьевна всплеснула руками и неодобрительно покачала головой, бросив осуждающий взгляд на невестку.
— Я ведь говорила, что надо было вызвать грузчиков, — укорила она.
— Мама, ты же знаешь, что у нас на это нет денег, — устало ответил Владимир.
Женщина вдруг помечтала вслух:
— Когда-то я играла на лучших сценах, собирала полные залы, а Мишенька прибегал с университета, чтобы быть на моих спектаклях... — её взгляд смягчился лишь на миг. — Кто бы мог подумать, что однажды мне придётся менять подгузники.
Нина Игнатьевна снова бросила взгляд на Надежду и на какое-то время замолчала. В коридоре появилась соседка.
— О, Ниночка, здравствуй! — поздоровалась та. — Куда это вы собираетесь?
По-театральному расплывшись в улыбке, Нина Игнатьевна ответила:
— Вера Семёновна, добрый день! Везём Надежду в пансионат, на реабилитацию. Врач порекомендовал — надежда только на это.
— Ой, это ж, наверное, дорого! — сочувственно покачала головой соседка.
— Очень, конечно, — вздохнула Нина Игнатьевна, — но что поделать, здоровье дороже. Оставить без лечения не могу, столько для семьи сделала!
Проводив соседку, женщина мгновенно потеряла показную доброжелательность. Вернувшись к сыну, она шёпотом буркнула:
— Живей давай, не хватало, чтобы все соседи обсуждали, лучше бы утром всё это сделали!
Владимир с усилием поднял чемодан и проворчал:
— Ну да, осень, холодно, утром — вовсе дубак, хочешь, чтобы я себе всё отморозил? — не дождавшись ответа, он поспешил к выходу, оставив раздражённую мать позади.
Владимир был единственным и горячо любимым ребёнком. Его родители — профессор-пенсионер и актриса — всё свое время посвятили позднему ребёнку, жертвуя карьерой ради его воспитания. Такой заботой вырос человек зависимый: почти в сорок лет он делил дом с матерью, тянул бедную должность, был мишенью для начальства и особой любви у коллектива не снискал.
Почти сорок минут ушло на сборы и перевозку самой Надежды. Владимир аккуратно усадил жену на заднее сиденье, коляску сложил. Девушка плакала тихо и истерично, тяжело дышала. Её взгляд метался с мольбой по лицу мужа, словно надеясь найти хоть крохотную поддержку.
— Надежда, пожалуйста, не тревожься, — прошептал Владимир, поправляя ремень безопасности. — Там за тобой присмотрит соседка. Мы будем ей платить.
— Разумеется, из твоих денег, — язвительно сказала Нина Игнатьевна. Владимир равнодушно кивнул:
— Ты же знаешь, у нас трудности, иначе никак.
Он попытался убедить жену:
— Так тебе будет лучше.
Надежда смотрела на мужа невидящими, серьёзными глазами, тщетно ища хоть каплю сочувствия в его чертах. Но там отражалась лишь нервозность и тревога, словно он ждал, что кто-то из соседей заглянет и увидит его вместе с плачущей женой в машине.
Часы пробили полдень, когда автомобиль с Надеждой и Владимиром отъехал от дома. Мать взмахнула рукой и, совершенно спокойная, скрылась за дверью — читать потрёпанный томик пьес и мечтать о овациях. Владимир мчался через город, изредка бросая краткие взгляды в зеркало, чтобы не видеть оплакивающую судьбу жену.
— Ты же понимаешь, Надь, — тихо пробормотал он во время движения, — у меня просто нет выбора...
Ему показалось, что жена приподняла бровь с иронией, но, протерев очки и посмотрев ещё раз, Владимир встретился лишь с застывшим, невозмутимым лицом.
— Моя мама старается для нас, чтобы всё было хорошо, — начал оправдываться Владимир. — Она права, я не могу быть рядом все время. Работа... А она уже не молода, так что там тебе будет спокойнее: сиделка, теперь бабушкин дом, который ты всегда вспоминала с нежностью. Вот и...
Он вновь замолчал, сознательно избегая взгляда жены, но чувствовал на себе её взгляд — словно тот прожигал насквозь тонкую куртку, давил на грудь и заставлял дышать прерывисто.
Дорога в деревню, куда теперь должна была отправиться Надежда, казалась бесконечной. Маленькое захолустное поселение, всего несколько домов и парочка улиц, скромный магазин на площади, а местный медпункт давно закрыли из-за отсутствия персонала.
Машина скрипнула у невзрачного домика с густо заросшим садом и покосившимся забором. Сам дом, правда, внешне был добротным, по крайней мере — на первый взгляд. Во дворе росли старые деревья, трава местами переваливала за ограду. Перед окном стояла скамейка на старых пнях, на ней кто-то прилёг.
Пока Владимир вытаскивал из авто жену, её коляску и чемоданы, Надежда неотрывно смотрела на фигуру рядом с домом родной, давно покойной бабушки. Она щурилась, но никак не могла разглядеть, кто это.
— Галина! — крикнул Владимир.
С лавочки с трудом поднялась низкая женщина с короткой стрижкой, с помятым лицом, большой трещиной на губе и старым синяком под глазом. На ней была абсолютно несочетаемая одежда: жёлтая майка с англоязычными надписями, зелёные шорты и розовые потрёпанные туфли со стразами.
— Владимир Михайлович! Вы так рано! — пролепетала Галина.
Владимир повернулся к жене:
— Это Галина, твоя сиделка. Теперь она будет за тобой приглядывать.
Галина кивнула и неуверенно покачнулась. Надежда мысленно закатила глаза, если бы могла. Всё происходящее казалось ей одновременно абсурдным и пугающим.
Владимир занёс чемоданы в дом и сунул Галине в руки тонкий конверт — явно не слишком толстый, но для будущей сиделки этого, похоже, было достаточно. Подойдя к жене, он вздохнул:
— Надя, ну что ты такая недовольная? В душе ведь радуешься, ты в доме своего детства.
Мужчина окинул взглядом заросший край и разваливающуюся дверь, которая едва держалась:
— Чистый воздух, постоянная забота. Что ещё нужно для счастья?
У Надежды было тысяча ответов, способных объяснить, что ей нужно для счастья, но по-прежнему она молчала, будто злость спрессовалась в её взгляде. В каждом из них было больше смысла, чем во всех словах Владимира.
Владимир хорошо это понимал, в душе что-то скреблось. Но в памяти всплывали мамины доводы и остаток денег на карточке: совесть тут же умолкала, наслаждаясь мыслью о будущей выгоде.
Наконец, он сел в машину и, махнув рукой жене, тут же увидел рядом Галину. — Не волнуйтесь, Владимир Михайлович, всё будет хорошо, — прогундосила сиделка.
Мужчина натужно улыбнулся, и его машина с шумом отъехала от двора, оставив Надежду в компании заросшего сада и женщиной, чей запах смешивал алкоголь с сельской жизнью.
Прошёл год.
— Вова, ты что, за год не наведался к жене? — возмутилась Нина Игнатьевна, глядя на календарь. — Ты вообще ненормальный! Кого ты вообще напомнил?
"А вдруг она уже умерла? Или, чего доброго, наоборот, вдруг поднялась с коляски?" — мелькнуло у Владимира, когда он нехотя отвлёкся от телевизора и встретился взглядом с матерью. Он только что вернулся с работы и случайно проболтался, что ни разу не наведывался к жене за целый год. Нина Игнатьевна была поражена, даже возмущена.
— Галина звонит мне каждую неделю, — попытался оправдаться Владимир. — Всё в порядке, я регулярно передаю ей деньги.
— Дай-ка мне пульт, — не унималась мать, выключая телевизор. — Когда я с тобой разговариваю, гляди на меня, а не в эту коробку, — произнесла она театральным тоном, повернув голову с высокой укладкой.
— Кто такая эта твоя Галина? Ты оставил какой-то алкашке следить за женой. Ты уверен, что она вообще ходит к Надежде или хоть раз ей помогла? — в голосе женщины звучали и презрение, и опасение. — Может, она и вовсе не была там уже месяцами, а ты сидишь тут, перед телевизором!
Владимир измотанно поднял глаза.
— Хочешь, чтобы я завтра поехал к ней? Хорошо, потрачу свой отпускной день ради поездки в эту глухомань, чтобы глянуть на полумёртвую жену. Спасибо, мама, за заботу.
Нина Игнатьевна сердито бросила пульт в его сторону и вышла, продолжая на ходу высказывать всё, что думает о сыне.
Утром Владимир собрал немного вещей, захватил конверт с деньгами и сел за руль. Уныло посмотрел на часы — было только восемь утра. Мужчина мог бы ещё поспать, но теперь вместо отдыха предстояла вылазка в неведомую деревню, да ещё ради встречи, в сущности, бессмысленной.
Он считал опасения матери преувеличенными, но по-прежнему всё делал, как скажет она. По пути сломалось радио, и весь долгий путь озвучивался только краткими выкриками попутных водителей да собственными мыслями.
Ближе к деревне навстречу промчалась большая чёрная машина с кузовом, внутри оказался мужчина немного младше Владимира. Он притормозил, извинился и быстро укатил, явно зная местные тропы. Владимир не стал спорить.
Дом, где жила Надежда, мужчина помнил смутно — деньги передавал Галине в райцентре, куда та приезжала на автобусе. В самой деревне бывал лишь трижды: когда привозил жену, когда искал Галину, да ещё когда они с Надеждой бывали здесь вместе, и она показывала дом детства, рассказывала, какая у него история.
Во дворе было сыро и пусто. Трава выросла и давно не скашивалась, выглядело всё заброшенным, словно в доме давно никто не появлялся. Владимир остановился, оглядел двор, потянул на себя калитку и позвал жену, а затем Галину. Никто не ответил.
Подойдя ближе, он увидел на двери тяжёлый замок. Дёрнул ручку, но дверь даже не шевельнулась. Попробовал дозвониться до Галины — все попытки бесполезны, абонент не отвечал. Владимир осмотрелся, припомнив, что дом Галины — совсем рядом.
Подойдя к её жилищу, мужчина вздрогнул: оно выглядело ещё хуже, чем Надеждин дом. Запах внутри был настолько тяжёлым и неприятным, что хватило нескольких секунд, чтобы осмотреть всё беглым взглядом и поспешно выскочить на улицу, судорожно глотая свежий воздух.
продолжение