Цюрих, август 1948 года...
Милева лежала в палате психиатрической клиники при университете и слышала звон. Тихий, настойчивый звон колокольчика, который не давал ей покоя уже несколько дней. Медсестры говорили, что никакого колокольчика нет, но Милева знала - он звонит. Звонит о чем-то важном, о чем-то, что она должна была сделать, но забыла...
«Нет», — шептала она в темноту.
«Нет, нет, нет...»
Что она отрицала? Саму свою жизнь? Или то, что от нее осталось?
Ей было семьдесят два года, и желания вспоминать у нее больше не было. Но память, эта предательница, все равно возвращала ее туда, в Цюрих образца 1896 года, когда она, двадцатилетняя сербка из Воеводины, впервые переступила порог Цюрихского политехникума.
Единственная девушка на отделении физики и математики. Первая женщина в Австро-Венгрии, допущенная к изучению точных наук наравне с мужчинами.
Отец, Милош Марич, был так горд. Бывший военный, ставший судейским чиновником, он вложил в образование дочери все свои сбережения и всю свою веру.
«Ты будешь ученым, Милева. Ты докажешь всем этим венским снобам, что сербская девушка стоит десятка их изнеженных барышень».
Милева помнила, как целовала ему руки, обещая не подвести. Как же жестоко она обманула его ожидания...
Впрочем, поначалу все шло прекрасно. Математика давалась ей легко — цифры складывались в прекрасные уравнения, физические законы открывались, как страницы увлекательной книги. Профессор Вебер ставил ей высшие баллы, однокурсники, а это были в основном мужчины, относились с уважением.
Правда, одноклассницы из школы для девочек в Сремска-Митровице называли ее когда-то «Наша святая» за примерное поведение и отличные оценки.
Но святость, как выяснилось, штука хрупкая. Стоило только появиться ему.
***
Альберт Эйнштейн. Тощий еврейский парень с всклокоченными волосами и дерзкой улыбкой. Он был на три с половиной года младше Милевы, и это беспокоило ее. Беспокоило и то, как он смотрел на нее во время лекций не как на курьез, не как на «женщину, которая зачем-то лезет в мужскую науку», а как на равную.
Нет, больше чем на равную - как на родственную душу.
«Как мне повезло найти тебя, существо, равное мне, такое же сильное и самостоятельное, как я сам!» — написал он ей в одном из первых писем.
Милева перечитывала эти строки до дыр, пока бумага не истрепалась по сгибам. Равное ему. Самостоятельное. Впервые в жизни мужчина видел в ней не экзотическую диковинку, не «умницу, которая могла бы быть красавицей, если бы не хромота» (врожденный дефект бедра заставлял ее прихрамывать), а просто... Милеву.
Они засиживались в кафе до закрытия, споря о природе света, об электромагнитных волнах, о том, абсолютно ли время.
«Когда мы с тобой доведем нашу работу по относительности движения до победного завершения!» — восклицал Альберт, сжимая ее руки.
Наша работа. Милева повторяла про себя эти слова, как заклинание. Наша. Не его, не ее — наша.
Но то, что началось как равноправное партнерство, постепенно превращалось во что-то другое. Милева заметила это не сразу или не хотела замечать.
Сначала Альберт перестал упоминать ее имя, рассказывая профессорам об их совместных идеях. Потом стал все чаще говорить «я» вместо «мы».
А она... Она молчала. Любила. И молчала.
В 1901 году случилось то, что перевернуло все. Милева провалила выпускные экзамены. Не просто провалила, она, всегда бывшая лучшей, получила 4.00 балла из шести возможных, в то время как Альберт — 4.91.
Достаточно, чтобы он получил диплом, недостаточно, чтобы его получила она.
Милева до сих пор помнила тот день. Помнила, как стояла перед списками, где напротив ее фамилии значилось: «Не сдала». И помнила, что в тот самый момент она почувствовала странное головокружение, тошноту... Она была беременна.
Альберт узнал об этом через неделю. Его родители были категорически против брака с православной славянкой, да еще и старше их сына, да еще и хромая...
Ужас! Скандал! Свадьбы не будет. А ребенок... Ну что ж, бывает.
Милева уехала в Нови-Сад, к своим родителям. Там, в январе 1902 года, родилась девочка Лизерль. Крохотное существо с темными глазками, которое прожило... Милева не знала точно. Год? Два? Ее отдали на удочерение или она умерла от скарлатины? Эйнштейн никогда не видел свою первую дочь. Никогда. Ни разу.
А Милева... Милева всю жизнь носила в сердце этот незаживающий рубец. Каждый раз, качая на руках сыновей Ганса, потом Эдуарда, она думала о той первой, потерянной девочке. О той, чье имя даже не осталось в семейных документах. Лизерль. Маленькая Лиза. Исчезнувшая, как не бывшая.
После рождения Лизерль Милева попыталась вернуться к науке, снова сдать выпускные экзамены. Но что-то сломалось внутри. Она смотрела на формулы, и они расплывались перед глазами. Читала научные статьи, и текст превращался в нечитаемый набор букв. Профессор Вебер качал головой:
«Вы утратили концентрацию, фройляйн Марич. Возможно, наука не для женщин в конце концов?»
Не для женщин. Милева запомнила эти слова. Запомнила и проглотила, как горькое лекарство.
Они поженились в 1903 году - тихо, почти тайно, в бернской ратуше. Без родителей Альберта, без торжества. Свидетелями были двое случайных приятелей, которых Эйнштейн встретил по дороге. Милева надела свое лучшее темно-синее, скромное платье и думала:
«Вот оно. Начинается моя настоящая жизнь. Мы будем работать вместе, как Пьер и Мария Кюри. Мы изменим мир».
Они изменили мир. Правда, в итоге это оказался только его мир.
1905 год. «Год чудес», как назовут его потом физики. Альберт публикует четыре революционные статьи о броуновском движении, о фотоэлектрическом эффекте, о специальной теории относительности... Имя Эйнштейна начинает мелькать в научных журналах. К нему приходит слава.
А Милева?
Милева стирает пеленки. Кормит грудью Ганса Альберта. Готовит обеды. И вечерами, когда ребенок засыпает, она садится за стол и проверяет математические выкладки мужа. Ищет ошибки в уравнениях. Переписывает набело его неразборчивые черновики.
«Без тебя я не смог бы закончить работу», — говорит Альберт, целуя ее в макушку.
Но когда статьи уходят в печать, под ними стоит только одна фамилия: Эйнштейн. Не Эйнштейн-Марич. Не «в соавторстве с М. Марич». Просто: А. Эйнштейн.
Однажды, много позже, советский физик Абрам Иоффе напишет, что видел оригиналы рукописей, и там стояла подпись «Эйнштейн-Мarity» — Маритю, девичья фамилия Милевы в латинизированном варианте.
Но это были лишь слова, а слова - такая ненадежная вещь... Особенно когда речь идет о женщине, которая не оставила после себя ни одной собственной публикации.
Милева перестала протестовать. Она убедила себя: главное, что они вместе. Главное, что она знает правду. Разве не так?
Но правда имеет неприятное свойство разъедать душу.
В 1910 году родился второй сын Эдуард. Тете, как они его называли. Хрупкий, чувствительный мальчик с огромными глазами и тонкими пальцами пианиста. Он был так не похож на крепкого, рассудительного Ганса.
Эдуард писал стихи, часами играл Шопена, читал Фрейда и мечтал стать психиатром.
«Самая плохая судьба — это не иметь судьбы и ни для кого не быть судьбой», — написал он в одном из своих афоризмов. Ему было шестнадцать.
Милева не могла знать тогда, что эти слова окажутся пророческими. Что судьба ее младшего сына будет страшнее любой, которую она могла себе представить.
К 1912 году брак Милевы и Альберта был почти разрушен. Нет, он конечно немного дышал из жалости к детям, из привычки, из страха перед переменами. Эйнштейн писал страстные, полные обещаний письма своей кузине Эльзе.
Эльза была всем, чем не была Милева: веселой, кокетливой, легкой. Она не спорила с ним о физике, не исправляла его ошибки. Она просто восхищалась. И этого оказалось достаточно.
В 1914 году Альберт получил приглашение возглавить Институт физики в Берлине. Милева ненавидела Берлин. Ненавидела Германию. Ненавидела эту чопорную, милитаристскую страну, где на нее смотрели как на экзотическую дикарку. Но она поехала ради мужа, ради детей.
Квартира в Берлине была тесной и темной. Дети болели. Альберт пропадал целыми днями в институте или у Эльзы - все уже перестали притворяться. А Милева сидела у окна и смотрела на серое небо.
Она помнила небо Воеводины — синее, бескрайнее, щедрое. Она помнила себя двадцатилетней, шагающей по цюрихским улицам с учебником физики под мышкой.
Куда делась та девушка? Когда она превратилась в эту усталую, постаревшую женщину, главной заботой которой стало вовремя погасить счета за газ?
Летом 1914 года Альберт составил список.
«Условия, при которых я соглашаюсь остаться в браке», — так он его назвал.
Милева читала этот документ, и у нее холодели руки.
«А. Ты позаботишься о том, чтобы:
1) мое белье и постель содержались в порядке;
2) мне подавались три раза в день еда в моей комнате;
3) моя спальня и кабинет всегда были в порядке, и особенно мой письменный стол не трогала бы никто, кроме меня.
Б. Ты откажешься от всяких личных отношений со мной, за исключением тех, которые необходимы для поддержания приличий в обществе...
В. Ты не будешь ожидать от меня никаких проявлений нежности и не будешь упрекать меня в этом...
Г. Ты обязуешься ни словами, ни действиями не унижать меня в глазах детей».
Милева сложила листок, аккуратно, по линиям сгиба. Потом встала, собрала вещи и купила билеты в Цюрих. Для себя и для мальчиков. Ганс помогал ей упаковывать чемоданы, а маленький Эдуард плакал, не понимая, почему они уезжают без папы.
Альберт не пришел на вокзал. Он прислал деньги на дорогу - аккуратную сумму, заранее рассчитанную, и короткую записку:
«Надеюсь, ты будешь счастливее в Цюрихе».
Счастливее. Милева усмехнулась, глядя в окно поезда. Счастье - это такое абстрактное понятие. Почти как абсолютное время, которого, по теории ее бывшего мужа, не существует.
Следующие пять лет брак существовал только на бумаге. Альберт присылал 5600 марок в год, половину своей зарплаты. Милева давала частные уроки математики, чтобы свести концы с концами. Дети росли без отца.
Иногда Эйнштейн приезжал в Цюрих, водил сыновей кататься на лодке по Боденскому озеру, покупал им мороженое. Потом уезжал обратно к Эльзе, к славе, к своим теориям.
В 1919 году Альберт затребовал развод. Официальный, с печатями. Ему хотелось жениться на Эльзе, и тянуть больше было нельзя. Милева отказывалась. Она цеплялась за этот фиктивный брак, как утопающий за обломок корабля. Потому что если она подпишет бумаги о разводе, то останется совсем одна.
Не женой великого ученого. Не матерью его детей. Просто пожилой хромой женщиной, которая когда-то, в другой жизни, изучала физику.
Альберт нашел способ убедить ее.
«Если я получу Нобелевскую премию, — сказал он, — все деньги достанутся тебе и мальчикам».
Милева поверила. Не потому, что была наивной - нет, наивность выбили из нее давно. Просто она была нужна деньги. Много денег. Потому что она видела, как Эдуард меняется.
Тете начал слышать голоса в двадцать лет. Сначала Милева думала, что это переутомление. Мальчик так много занимался, так стремился поступить на медицинский факультет. Но голоса не уходили. Они становились громче, настойчивее.
Эдуард перестал спать, перестал есть. Влюбился в свою учительницу музыки, женщину намного старше себя. Писал ей стихи, ходил за ней по пятам. Когда она отвергла его, он попытался выброситься из окна.
«Шизофрения», — сказал врач. — «Наследственная. Вероятно, от матери».
Милева знала, что он имел в виду ее младшую сестру Зорку, которая всю жизнь провела в лечебнице для душевнобольных. Знала, что Альберт тоже винит ее.
«Плохие гены», — говорил он знакомым, когда речь заходила о болезни Эдуарда.
Как будто дело было только в генах, а не в том, что мальчик рос без отца, видя, как мать надрывается, чтобы прокормить семью.
В 1922 году Альберт получил Нобелевскую премию. Не за теорию относительности, как ни странно, а за объяснение фотоэлектрического эффекта. Ту самую работу 1905 года. Ту, над которой они сидели вместе, проверяя формулы при свете керосиновой лампы.
Эйнштейн сдержал слово. Деньги в размере 32 тысяч швейцарских франков были переведены Милеве. Она купила три дома в Цюрихе. Один для себя и мальчиков, два других для сдачи в аренду. Впервые за много лет у нее было что-то свое. Что-то, что нельзя было отнять.
Но в конце тридцатых годов пришлось продать два дома. Потому что лечение Эдуарда в психиатрической клинике при университете стоило безумных денег.
Электрошоковая терапия. Инсулиновые комы. Все новейшие методы, которые обещали исцеление и приносили только мучения.
Милева навещала сына каждую неделю. Сидела рядом с его кроватью, держала за руку. Эдуард иногда узнавал ее, иногда нет. Иногда он читал ей стихи Гёльдерлина, иногда кричал, что его преследуют демоны.
«Мама, — шептал он в редкие моменты просветления, — почему папа не приезжает? Я ведь не умер. Я просто болен».
Альберт не приезжал. Он присылал деньги, исправно, каждый месяц. Писал короткие письма с расспросами о состоянии сына. Но не приезжал. Потому что боялся. Боялся увидеть, во что превратился его талантливый Тете. Боялся признать, что гений и безумие иногда ходят под руку. И что, может быть, та граница, на которой балансировал он сам всю жизнь, оказалась непреодолимой для его сына.
Война. Оккупация. Нищета. Милева пережила все это, кое-как держась на плаву. Старший сын, Ганс Альберт, уехал в Америку, стал инженером, обзавелся семьей. Хотя бы один из ее мальчиков выбрался. Альберт тоже был в Америке в Принстоне, знаменитый, почитаемый, окруженный студентами.
Эльза умерла в 1936 году, но Эйнштейн не вернулся к Милеве. Не написал: «Прости. Я был не прав». Просто продолжал присылать чеки.
...В апреле 1948 года Милева снова легла в психиатрическую клинику. Ту самую, где лежал Эдуард. Она сама попросила поместить ее туда после очередного сердечного приступа.
«Я хочу быть рядом с сыном», — сказала она врачу.
Тот покивал, старая женщина, измученная жизнью и болезнями, хочет умереть рядом с больным ребенком. Что ж, бывает.
Эдуард не узнал мать. Он сидел в углу палаты и что-то бормотал себе под нос, какое-то обрывки формул, строки из Шиллера, бессвязные слова. Милева смотрела на него и думала:
«Вот он, итог. Вот что осталось от нашей любви с Альбертом. От наших планов изменить мир. От „нашей работы". Сын-безумец и мать-неудачница».
...Иногда, лежа в больничной постели, Милева возвращалась мыслями в Цюрих 1896 года. Видела себя молодой, полной надежд, с портфелем, набитым учебниками. Шагающей по направлению к Политехникуму, где ее ждали первые лекции, первые открытия, первая встреча с всклокоченным парнем по имени Альберт.
Если бы она могла вернуться назад... Что бы она изменила? Не полюбила бы Эйнштейна? Не отказалась бы от науки ради семьи? Настояла бы на том, чтобы ее имя стояло под статьями?
Милева закрывала глаза, и ответ всегда был один и тот же: «Нет».
Нет, она бы ничего не изменила. Потому что тогда не было бы Ганса. Не было бы Эдуарда. И пусть младший сын сошел с ума, пусть старший живет за океаном и почти не пишет - они были. Они есть. Ее мальчики. Единственное, что по-настоящему принадлежало ей в этой жизни.
А теория относительности, Нобелевские премии, мировая слава... Пусть все это останется Альберту. Пусть весь мир считает, что он гений-одиночка, родивший революционные идеи в патентном бюро Берна. Милева устала бороться за признание. Устала доказывать, объяснять, требовать справедливости.
«Нет», — шептала она в темноту больничной палаты. «Нет, нет, нет...»
Что она отрицала? Может быть, то, что жизнь ее прошла впустую? Или то, что любовь всегда требует жертв, и женщины жертвуют первыми?
4 августа 1948 года Милева Марич умерла в психиатрической клинике при Цюрихском университете. Ей было семьдесят два года. Причиной смерти указали сердечный приступ, но на самом деле она умерла от усталости.
Просто устала жить.
Провели ее тихо, без помпы. Эдуард не смог прийти на похороны матери, его не выпустили из клиники. Альберт Эйнштейн прислал венок и короткое соболезнование.
Ганс Альберт приехал из Америки, постоял у могилы и уехал обратно. Никто из присутствующих не произнес речь о том, какой блестящей студенткой была покойная. О том, что она могла стать ученым. О том, что, возможно, без нее не было бы теории относительности.
О Милеве Марич написали в цюрихских газетах одной строкой:
«Скончалась бывшая жена нобелевского лауреата, профессора Альберта Эйнштейна».
Бывшая жена. Даже в некрологе она осталась тенью.
Эдуард пережил мать на семнадцать лет. Он умер в той же клинике в 1965 году, так и не выйдя на свободу. На его надгробии написали: «Эдуард Эйнштейн, 1910-1965». Без слов о том, что он писал стихи. О том, что хотел стать врачом. О том, что любил Шопена.
Много десятилетий спустя феминистки начнут поднимать вопрос, была ли Милева Марич соавтором работ Эйнштейна? Напишут книги, снимут документальные фильмы, будут спорить на конференциях. Одни скажут: да, конечно, ее вклад очевиден. Другие возразят: нет доказательств, все это мифы и домыслы.
Но правда в том, что никто никогда не узнает наверняка. Потому что Милева молчала. Молчала при жизни и унесла свою правду в могилу. Может быть, она и правда была гениальным физиком, которого обокрали. А может быть, она была всего лишь способной студенткой, влюбившейся не в того человека.
Несомненно то, что Милева Марич была женщиной, которая могла стать кем угодно. Ученым, профессором, первопроходцем. Но стала женой гения. И этого оказалось слишком много и слишком мало одновременно.
Где-то в архивах сохранилось письмо двадцатилетнего Эйнштейна к двадцатичетырехлетней Милеве:
«Как мне повезло найти тебя, существо, равное мне!»
Равное.
Милева, наверное, часто вспоминала это слово. Особенно в конце, когда лежала в психиатрической больнице и слушала звон несуществующего колокольчика. Равное. Какое прекрасное, какое жестокое слово.
Потому что в формуле их брака равенство так и не сошлось.