Нина поставила перед мужем чашку с чаем. Он даже не посмотрел, продолжая листать что-то в телефоне. Палец с въевшейся в кожу чернотой скользил по экрану, вверх-вниз, вверх-вниз. Механическое, бездумное движение. За окном накрапывал мелкий, нудный дождь, превращая мир в серое, размытое пятно. Слякоть. Ноябрь.
— Одиннадцать месяцев работаешь, а я одна. Может, хватит вахты? — предложила она тихо, почти шёпотом, будто боялась спугнуть тишину или его редкое присутствие.
Виктор не поднял головы.
— Опять завела. Нина, мы же говорили.
— Говорили, — согласилась она, садясь напротив. Свой чай она давно выпила, он уже остыл, оставив на стенках кружки тёмный налёт. — Только что толку от разговоров. Тебя нет и нет. Сын вырос, внук скоро в школу пойдёт. А ты всё на северах. Всё деньги зарабатываешь.
— А на что, по-твоему, мы живём? — он наконец оторвался от телефона. Взгляд тяжёлый, уставший. — Квартира эта, дача. Машина под окном. Думаешь, это с неба падает?
Он говорил так, будто объяснял что-то очевидное неразумному ребёнку. Этот тон она знала наизусть. Он появлялся всегда, когда речь заходила о его работе. О его жизни там, и о её — здесь.
— Да не в деньгах дело, Вить.
— А в чём? — он усмехнулся, но уголки губ так и не поднялись. — В романтике? В двадцать лет было в романтике. А сейчас — в деньгах, Нина. Только в них.
Он сделал глоток, поморщился.
— Холодный.
Нина молча встала, взяла его чашку, вылила содержимое в раковину и щёлкнула чайником. За его спиной скрипнула половица. Старый дом жил своей жизнью, вздыхал, постанывал. Она привыкла к этим звукам за долгие месяцы одиночества. Они стали её собеседниками.
— Я не прошу романтики, — сказала она, глядя на бегущие по стеклу чайника пузырьки. — Я прошу, чтобы муж дома был. Нормальный муж. Чтобы ужинали вместе. Чтобы было, с кем словом перемолвиться. Чтобы кран починить не сантехника вызывать.
— Я сантехника оплачиваю, — отрезал Виктор. — И ужины твои. И всё остальное. Неблагодарная ты. Другая бы на твоём месте в ножки кланялась. Приехал, денег привёз. Сиди, трать, в ус не дуй. Нет, ей разговоры подавай.
Чайник закипел, выключился. Нина налила кипяток в чашку, поставила обратно на стол. На этот раз чуть резче, чем хотела. Фарфор звякнул о клеёнку.
— Я не другая, Витя. Я — Нина. Жена твоя. Помнишь?
Он снова уткнулся в телефон.
— Помню. Поэтому и терплю эти твои концерты. Через две недели уезжать, дай хоть отдохнуть спокойно.
Две недели. Четырнадцать дней. Потом снова одиннадцать месяцев гулкого эха в пустой квартире. Нина смотрела на его склоненную голову, на седину в тёмных волосах, на чужое, отстранённое лицо и чувствовала, как внутри что-то твердеет, превращается в ледяной комок. Это был не тот Виктор, за которого она выходила замуж. Тот был весёлый, лёгкий. А этот… этот был банкомат. Суровый, безотказный, выдающий купюры раз в год.
Через пару дней пришёл сын, Андрей. С невесткой и внуком. Артёмка сразу полез к деду, который достал из своей необъятной сумки какую-то сложную машину на пульте. Виктор оживился, заулыбался. Он умел быть дедом. На час. Потом уставал.
Сидели на кухне. Невестка, Света, щебетала о чём-то, Андрей хмуро ковырял вилкой салат. Он был копией отца в молодости, только мягче, добрее. И работу выбрал «земную» — в офисе, каждый вечер дома. Нина иногда смотрела на него со Светой и чувствовала укол зависти. У них была семья. А у неё? Перевалочный пункт.
— Пап, а ты насовсем не думаешь возвращаться? — спросил Андрей, когда мужчины вышли покурить на лестничную клетку. Нина слышала их голоса через приоткрытую дверь.
— А кто вас всех кормить будет? — знакомый ответ. — Ты вон ипотеку взял. Думаешь, легко? А я помогаю. Тёмке на будущее откладываю.
— Мы бы и сами справились. Не пропали бы. Мать одна совсем.
— Ой, да что ей сделается. Не маленькая. Вся жизнь — телевизор да подружки. Чем не курорт?
Нина прикрыла дверь. Руки сами потянулись убирать тарелки.Вода шумит, пена пахнет лимоном, всё как всегда. Только внутри всё кричало. Курорт? Она этот «курорт» ненавидела. Просыпаешься одна, засыпаешь одна. Говоришь сама с собой. Радуешься приходу почтальона, потому что это живой человек.
Когда вернулись, Света посмотрела на неё с сочувствием.
— Нина Петровна, вы не обижайтесь на него. Он же вас любит, старается для вас. Просто мужики, они… другие. Не понимают наших этих… сантиментов.
— Каких сантиментов, Светочка? — горько усмехнулась Нина. — Я что, много прошу? Просто жить. Не существовать в режиме ожидания.
Вечером, когда гости ушли, Виктор выложил на стол пачку денег. Толстую, перетянутую резинкой.
— Вот. На ремонт. Ты же хотела обои в зале переклеить. И шторы новые купи.
Нина смотрела на деньги, как на змею. Раньше она радовалась. Это означало, что можно купить что-то нужное, порадовать себя. А сейчас она видела в них откуп. Вот тебе, молчи и не лезь.
— Спасибо, — сухо сказала она. — Только клеить обои я одна буду. И шторы вешать тоже одна. Может, и деньги мне самой начать зарабатывать?
Он посмотрел на неё как на сумасшедшую.
— Что за бред ты несёшь? Какая работа в твоём возрасте? У тебя всё есть.
— У меня тебя нет, — вырвалось у неё.
— Я есть! — он стукнул ладонью по столу. Пачка денег подпрыгнула. — Я есть! Я вкалываю там в вечной мерзлоте, чтобы у тебя всё было! Чтобы ты не думала, где взять на кусок хлеба!
— Я хочу думать, где взять на кусок хлеба, если рядом будешь ты!
Они смотрели друг на друга. Два чужих человека, связанных сорока годами брака. В его глазах была холодная ярость. В её — отчаяние.
— Кончай истерику, — процедил он. — Устал я. Пойду спать.
Он ушёл, а Нина так и осталась сидеть на кухне. Деньги лежали на столе, укоризненно глядя на неё своими нулями. Она взяла пачку, повертела в руках. Тяжёлая. Цена её одиночества. Она убрала их в шкаф, в железную коробку, где уже лежали такие же пачки с прошлых его приездов. Она почти не тратила. Зачем? Для кого? Для себя одной ей много не надо.
На следующей неделе она решила действовать. Разговоры не помогают, значит, нужно показать. Она позвонила своей давней подруге, риелтору.
— Зин, привет. Тут дело такое… — Нина мялась, подбирая слова.
— Продавать надумали? — удивилась Зинаида на том конце провода. — А куда?
— Да не продавать. Так, для себя. Интересно просто.
— Ну, район у вас хороший, дом кирпичный… — забормотала Зина. — Я гляну по базе, перезвоню.
Перезвонила через час. Назвала сумму. Сумма была приличная. Нина поблагодарила и повесила трубку. Потом достала свою старую записную книжку, нашла телефон завода, где работала когда-то в бухгалтерии до рождения Андрея. Позвонила. Поговорила с начальницей отдела кадров, которую помнила ещё девчонкой.
— Нина Петровна? Конечно, помним! — обрадовались ей. — А что, вернуться хотите? Нам как раз человек нужен. Опытный. Зарплата, конечно, не северная…
Нина слушала, кивала. А в голове уже складывался план. Дерзкий, страшный, но дающий какую-то злую, отчаянную надежду.
Вечером она снова начала разговор. Спокойно, без надрыва.
— Вить, я тут подумала. Давай квартиру продадим.
Он оторвался от телевизора. Там какой-то сериал шёл про бандитов.
— Чего? Ты сдурела?
— Нет. Продадим. Купим однушку. Мне одной хватит. А на остальные деньги ты сможешь не работать. Или найдёшь что-то здесь. Нам хватит. И сыну поможем, и себе на жизнь останется.
Он смотрел на неё долго, изучающе. Будто пытался понять, шутит она или нет.
— Ты это серьёзно?
— Абсолютно. Я не хочу больше так жить, Витя. Я устала.
— Это мой дом! — вдруг закричал он. — Я его заработал! Я тут всё сделал! И никто его продавать не будет!
— Он и мой тоже, — тихо возразила Нина. — Мы вместе его получали. И я в нём сорок лет живу. Только последние двадцать — как в гостинице. Жду постояльца.
— Ах ты… — он запнулся, ища слово. — Неблагодарная! Я тебе всё, а ты…
— Ты мне не всё, Витя. Ты мне главного не даёшь. Себя.
Он встал, прошёлся по комнате. От стены к стене. Как зверь в клетке.
— Не будет никакой продажи. И точка. Я сказал.
И ушёл в спальню, хлопнув дверью. Нина осталась одна посреди зала. Под ногами — паркет, который он сам циклевал десять лет назад. На стенах — обои, которые она сама клеила пять лет назад. Их общий дом. Их общая тюрьма.
В ту ночь она не спала. Лежала на диване в зале и слушала, как за стеной ровно дышит муж. Чужой, далёкий человек. А утром, когда он ещё спал, она достала из шкафа ту самую коробку с деньгами. Пересчитала. Сумма была огромная. Хватило бы на маленькую квартирку на окраине. И ещё бы осталось.
Мысль была простой и страшной. Взять и уйти. Прямо сейчас. Оставить ему его квартиру, его машину, его «всё». А себе взять только свободу.
Но она не смогла. Что-то держало. Сорок лет не выкинешь просто так. Привычка? Страх? Или дурацкая надежда, что всё ещё можно исправить?
Оставшаяся неделя прошла в гнетущем молчании. Они почти не разговаривали. Он сидел у телевизора или в телефоне. Она занималась своими делами — готовила, убирала, ходила в магазин. Два соседа в одной квартире.
В день отъезда он, как всегда, суетился, проверяя сумку. Билеты, документы, деньги.
— Ну, ты это… не дури тут, — сказал он вместо прощания. — Я позвоню, как долечу.
— Хорошо, — кивнула Нина.
Она не стала его провожать. Не было сил на эту фальшивую сцену на вокзале. Поцелуй в щёку, «пиши, звони», «береги себя». Кому нужен этот театр?
Когда за ним закрылась дверь, она подошла к окну. Вот он идёт по двору, тяжело переваливаясь с ноги на ногу. Большая грузная фигура в тёмной куртке. Сел в такси, машина тронулась. Всё. Ещё одиннадцать месяцев.
Нина медленно обошла квартиру. Пусто. Тихо. Только холодильник гудит да часы на стене тикают. Она села на кухне за стол, на то самое место, где сидела в первый вечер его приезда. Налила себе чаю.
Надо жить дальше. Как-то жить. Может, и правда пойти на работу? Хотя бы ради того, чтобы видеть людей, говорить с ними. Чтобы дни не были похожи один на другой, как серые, мокрые ноябрьские листья за окном.
Она встала, чтобы убрать со стола забытую им газету. И тут её взгляд зацепился за маленький клочок бумаги, торчащий из бокового кармана его старой куртки, которую он переодел перед выходом, бросив на стул. Видимо, торопился и карманы проверить забыл. Простое любопытство. Нина потянула за уголок.
Это был чек. Не продуктовый. Из ювелирного магазина.
Нина нахмурилась. Она ничего не просила. И он ей ничего не дарил. Она посмотрела на дату. Вчерашний день. Вчера он весь день просидел дома, жалуясь на головную боль. Сказал, никуда не пойдёт.
Она развернула чек полностью. "Золотая цепочка, плетение 'Нонна', 585 проба". И цена. Пятьдесят восемь тысяч рублей.
Нина стояла посреди кухни, держа в руках этот белый прямоугольник. В ушах шумело. Цепочка. Кому? Зачем? Он никогда не дарил ей украшения просто так. Только на юбилеи, и то после намёков. А тут… спонтанная покупка на крупную сумму. И молчок.
Она медленно опустилась на стул. Пальцы сами скомкали бумажку. В голове было пусто, ни одной мысли. Только одно слово билось, как птица о стекло. "Нонна". Это просто название плетения. Просто дурацкое совпадение. Ведь так?
Она сидела очень долго. Чай давно остыл. За окном стемнело. Дождь сменился мокрым снегом. А она всё смотрела в одну точку, на тёмное окно, в котором отражалась одинокая женщина с маленьким скомканным чеком в руке. И холод, который она ощущала, шёл не от окна. Он поднимался изнутри, замораживая всё, во что она верила последние сорок лет.
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей.