Кап. Кап. Кап.
Нина сидела за кухонным столом и смотрела, как в раковину падает очередная капля. Мерно, безжалостно. Как метроном, отсчитывающий время впустую потраченной жизни. На улице моросило. Мелкий, нудный ноябрьский дождь превращал двор в серо-коричневое месиво. В чашке давно остыл чай.
Дверь скрипнула. Вошел Толя, муж. Бодрый, румяный с мороза, пахнущий мокрой шерстью своего старого пальто.
— Нин, ты чего тут раскисла? Погода дрянь, да? — он скинул пальто на стул, хотя вешалка была в двух шагах. Привычка. — Слушай, я тут подумал…
Нина не обернулась. Она знала, что последует за этим «подумал». Очередная гениальная идея. Очередной план, который всколыхнет воздух и растворится в нём же, как пар от его дыхания.
— Мы на майские на дачу поедем, и я крыльцо переделаю. Прям основательно. Залью бетоном, плиткой выложу. Красота будет! А то совсем развалилось. Слово даю.
Кап.
Она молчала. Просто смотрела на кран. Он обещал его починить еще в августе. Перед отпуском, которого не было.
— И кран твой этот… — он махнул рукой в сторону раковины, наконец заметив. — Достану завтра набор, прокладку поменяю. Делов-то на пять минут.
Нина медленно повернула голову. Посмотрела на него. Не зло, нет. Устало. Так смотрят на стену, в которую бился головой много лет, и вот понял — стена крепче.
— Снова только обещания. А толку? Ты никогда не держишь слово, — она не повысила голос. Просто констатировала факт, как сказала бы, что на улице дождь. И махнула рукой. Небрежно, будто смахивая невидимую пыль.
Толя замер. Улыбка сползла с его лица.
— Нин, ты чего это? Началось утро… Я же сказал, сделаю. Что не так?
— Всё не так, Толя. Давно уже.
Она встала, взяла холодную чашку и вылила содержимое в раковину, прямо мимо мерно падающих капель. Он что-то говорил ей в спину. Про плохое настроение, про погоду, про то, что она сама себя накручивает. Она не слушала.
Она села обратно, а он, постояв в недоумении, прошел в комнату и включил телевизор. Оттуда сразу полился бодрый голос ведущего какого-то утреннего шоу. А Нина осталась на кухне. Одна. С капающим краном и воспоминаниями.
Они накатывали не в первый раз. Но раньше она их гнала. Было больно. А сейчас… сейчас она позволила им быть. Пусть. Нужно было, наверное, досмотреть этот фильм до конца.
Первым всплыл в памяти тот год, когда Кириллу было пятнадцать, а Ленке двенадцать. Толя тогда работал в какой-то фирме, получал неплохо. И горел идеей.
— Нинка, всё! Этим летом едем на море! На машине! Представляешь? Останавливаемся, где хотим. Арбузы у дороги покупаем. Романтика!
Он притащил огромную карту, расстелил на полу в зале. Дети, разинув рты, ползали по ней, тыча пальцами в синюю полоску у края.
— Пап, а мы до Адлера доедем?
— Доедем! И в дельфинарий пойдем! Слово пацана!
Нина смотрела на них, и сердце наполнялось тихой радостью. Она уже представляла, как Ленка, визжа от восторга, будет убегать от набегающей волны. Как Кирилл, уже считающий себя взрослым, будет делать вид, что ему всё равно, а сам украдкой строить замок из песка.
Толя откладывал деньги. Завел специальную банку, куда кидал купюры. «На мечту», — гордо говорил он. Банка тяжелела. Нина уже купила себе новый купальник, а детям — панамки и круги для плавания. Они лежали в шкафу, пахли резиной и обещанием счастья.
А потом, в один из апрельских вечеров, Толя пришел домой… другой. Тихий, осунувшийся. Сел на кухне, попросил налить ему. Нина сразу поняла — беда.
— Помнишь Витьку? Друг мой… У него дело верное, Нин. Горит просто. Ему срочно деньги нужны, на закупку товара. Через месяц отдаст с такими процентами, что мы не на месяц, а на три на море уедем! В лучший отель!
Нина смотрела на него, и купальник в шкафу будто становился тяжелым, как камень.
— Толя, это же на море… Дети ждут.
— Нин, ну ты пойми! Это шанс! Один раз бывает! Витька — он же как брат мне. Я ему слово дал, что выручу.
«Слово дал». Это был его главный аргумент. Чужому человеку. А слово, данное собственным детям, которое они повторяли как мантру весь год? Оно, видимо, было другого сорта.
Она пыталась спорить. Говорила, что это рискованно, что Витька этот известен своей любовью к «верным делам», которые почему-то всегда прогорали. Но Толя смотрел на неё щенячьими глазами, полными мировой скорби и оскорбленной дружбы.
— Ты в меня не веришь? Не веришь, что я для семьи стараюсь?
И она сдалась. Как всегда. Деньги из банки «На мечту» перекочевали Витьке. На месяц.
Прошел месяц. И второй. Витька пропал. Телефон не отвечал. Толя сначала хорохорился, говорил, что тот просто в разъездах, товар реализует. Потом начал злиться. Потом пить по вечерам. А потом просто сказал забыть.
— Кинули, Нин. Всех кидают. Что ж теперь…
В тот вечер Кирилл, услышав разговор, молча зашел в свою комнату. А Ленка подошла к Нине, уткнулась ей в живот и тихо спросила:
— Мам, а море… оно соленое?
Нина тогда гладила её по голове, а у самой внутри всё окаменело. Она ничего не сказала Толе. Не упрекнула. Зачем? Она просто убрала купальник и панамки подальше в шкаф. Они пролежали там еще несколько лет, пока не вышли из моды и размера. Море так и осталось картинкой на карте, свернутой в рулон за диваном. А Толя… Толя через полгода уже горел новой идеей — купить гараж. «Вот куплю, Нин, машину туда ставить будем! И погреб сделаю для твоих солений! Слово даю!»
Кап. Кап. Кап.
Вода капала с упрямой настойчивостью. Нина провела пальцем по холодной столешнице. Сколько таких «слов» утонуло в годах? Не сосчитать. Большинство были мелкими, бытовыми. Починить стул. Прибить полку. Позвонить её маме и поздравить с днем рождения. Он записывал на бумажках, обещал, клялся, а потом эти бумажки терялись, а обещания стирались из его памяти, как ненужные файлы.
Он не был злым. Нет. Он был… легким. Воздушным. Человеком-проектом. Он жил в мире грандиозных планов и будущих свершений. А в настоящем… в настоящем капал кран, отклеивались обои и росла гора обид.
Всплыла другая картинка. Их тридцатилетие свадьбы. Рубиновая свадьба. Нина не ждала рубинов. Она хотела одного — чтобы он выполнил обещание, данное полгода назад.
— Толь, помнишь, мы когда поженились, в «Ивушке» отмечали? Оно еще работает, кафе это. Давай сходим? Вдвоем. Как тогда.
Он просиял.
— Нинка, гениально! Конечно! Я столик закажу! Лучший! У окна! Цветы куплю! Такие, как тогда, белые хризантемы! Слово!
Она поверила. Снова. Купила новое платье — скромное, темно-синее, которое ей очень шло. Сделала укладку в парикмахерской. Весь день порхала по квартире в предвкушении. Дети звонили, поздравляли. Она с гордостью отвечала: «А мы с отцом сегодня в ресторан идем! В тот самый!»
Он должен был приехать с работы в шесть. В семь они должны были выйти. В половине седьмого его не было. В семь тоже. Нина ходила от окна к телефону. Телефон молчал. В половину восьмого она начала злиться. В восемь — волноваться. В девять — волнение сменилось глухой, привычной тоской.
Он ввалился в десять. Счастливый, пьяный. В руках — помятый букет алых роз.
— Нинуля! Прости! Шеф не отпускал! Сделку века обмывали! Это тебе! — он протянул ей розы, от которых пахло не цветами, а дешевым вином. — Ты чего такая? А… ресторан… Нин, ну прости! Завтра сходим! Или на выходных! Слово даю!
Она молча взяла розы. Подошла к мусорному ведру и опустила их туда. Не бросила, нет. Просто опустила.
— Ты что творишь?! — взревел он. — Я их от сердца!
— От сердца, Толя, хризантемы обещали. В семь вечера. А это — веник. В десять.
Она развернулась и ушла в спальню. Закрыла дверь. Сняла красивое темно-синее платье, аккуратно повесила в шкаф. Больше она его не надевала. А Толя проспался и наутро сделал вид, что ничего не было. Только спросил, куда делись цветы. «Завяли», — коротко ответила она. Он и не стал уточнять. Зачем? У него уже была новая идея. Поехать на рыбалку с ночевкой.
С каждым годом обещания мельчали, а Нинина душа покрывалась толстым слоем равнодушия. Протечка на дачной веранде была последней каплей. Вернее, не каплей, а целым потоком.
— Толя, крыша течет. Сильно. Надо делать.
— Сделаю, Нин. Осенью. Сейчас некогда.
— Осенью дожди пойдут.
— Так я до дождей! В сентябре! Слово!
В сентябре он помогал другу переезжать. В октябре у него «болела спина». В начале ноября он наконец купил рубероид и смолу. Материалы сиротливо лежали в сарае. А дожди пошли. Нина приехала на дачу забрать последние банки с соленьями и увидела. Угол веранды почернел от плесени, обои вздулись пузырями, а на полу стояла огромная лужа.
Она стояла и смотрела на это молча. Не было ни злости, ни обиды. Была пустота. И тихая, ясная мысль: «Хватит».
Кап. Кап. Кап.
Звук телевизора из комнаты стал тише. Толя, видимо, задремал. Нина встала и прошла в спальню. Открыла старый комод, выдвинула нижний ящик. Под стопкой постельного белья лежала папка. Она достала её.
Там были её документы. Свидетельство о рождении. Диплом педагогического института, по которому она не работала ни дня. Трудовая книжка с единственной записью — двадцать лет на заводе в отделе кадров, откуда она ушла на пенсию. И сберегательная книжка. Её личная. Куда она много лет откладывала понемногу со своей зарплаты, потом с пенсии. «На черный день», — говорила она себе. Она и не думала, что черный день — это не болезнь и не беда. А просто день, когда ты понимаешь, что живешь не свою жизнь.
Она села на кровать, раскрыла книжку. Сумма была не огромная, но на первое время хватит. Снять небольшую квартиру в областном центре, найти какую-нибудь работу. Администратором в поликлинике. Консьержкой. Неважно. Главное — там. Где не будет вечных «завтра» и пустых «слово даю». Где будет только она. И тишина. Или капающий кран, который она сама вызовет сантехника и починит. За деньги. И он придет и сделает. Потому что это его работа, а не пустое обещание.
Решение, которое зрело годами, окончательно оформилось. Стало твердым, как тот бетон, которым Толя собирался заливать крыльцо. Она почувствовала странное облегчение. Будто с плеч упал тяжелый, мокрый тулуп.
Она вернулась на кухню. Толя проснулся и тоже вышел. Посмотрел на неё, нахмурился.
— Ты всё дуешься? Нин, ну хочешь, я прямо сейчас этот кран…
— Не надо, Толя. Не трогай.
Она сказала это так спокойно, что он растерялся. Он привык к её молчаливым обидам или тихим упрекам. А это было что-то новое. Спокойствие. Полное, всепоглощающее спокойствие.
— Я ухожу, — сказала она так же просто, как до этого сказала про кран.
Он сначала не понял. А потом засмеялся.
— Куда ты уходишь? К маме? Она сама еле ходит. Нин, прекращай спектакль.
— Не из-за крана, Толя. Из-за всего.
Он вдруг посерьёзнел. Подошел ближе. Заглянул ей в глаза, пытаясь найти там привычную обиду, которую можно было бы загладить очередным обещанием. Но не нашел. Там было что-то другое. Твердое, как сталь.
— И куда ты пойдешь? На улицу? В твоем возрасте?
— Не на улицу.
В его глазах мелькнул страх. Настоящий, животный. Не за неё. За себя. Как он будет один? Кто ему будет готовить, стирать, слушать его бесконечные планы?
— Это из-за Ленки? Она тебе напела? — он схватился за спасительную мысль. Дочь всегда была на её стороне.
— Лена здесь ни при чём. Это моё решение. Я устала ждать, Толя.
Он забегал по кухне. Хватал ртом воздух.
— Хорошо! Хорошо, я понял! Ты хочешь, чтобы я доказал? Я докажу! Прямо сейчас! Я поеду к Кириллу!
Это был его козырь. С сыном они были в натянутых отношениях. Кирилл несколько лет назад открывал свой бизнес, попросил у отца помощи. Толя, конечно, пообещал золотые горы. А потом «вложился в верное дело» и прогорел. Сын выкарабкался сам, но осадок остался. Толя давно обещал поехать, «поговорить по-мужски», извиниться. И всё никак.
— Я поеду! Прямо сейчас соберусь! Помирюсь с ним! Ты увидишь, я могу держать слово!
Нина посмотрела на него безразлично.
— Поезжай.
Она села за стол. Он что-то кричал, бегал по квартире, хлопал дверцами шкафа, изображая сборы. Потом затих. Видимо, понял, что спектакль не работает. Нина сидела неподвижно. Кап. Кап. Кап. Звук больше не раздражал. Он стал просто фоном. Частью уходящей жизни.
Вечер опустился на город. Дождь не прекращался. Толя забился в комнату к телевизору, сделав вид, что «отложил» поездку на утро. Нина достала из папки листок и ручку. Начала составлять список. Что нужно купить в новую квартиру. Тарелки. Сковородку. Постельное белье. Шторы. Она писала, и на душе становилось легче. Впервые за много лет она планировала своё будущее. Одна.
В девять вечера зазвонил стационарный телефон. Она нехотя встала, чтобы взять трубку. Наверное, Лена.
Но голос был незнакомый. Молодой, женский, немного испуганный.
— Алло, это квартира Петровых?
— Да, — ответила Нина.
— Здравствуйте. Извините за беспокойство. Мне нужна Нина Петровна.
— Я вас слушаю.
В трубке помолчали. Потом девушка сказала быстро, сбивчиво, будто боясь, что её прервут.
Простите, пожалуйста… Тут такое дело… Толя… Анатолий Иванович… он кошелек свой у меня оставил. Сказал, на минутку отлучился и вернется… А его всё нет. Вы не могли бы ему передать, что я жду?
Конец 1 части, продолжение уже доступно по ссылке, если вы состоите в нашем клубе читателей.