Роман Анатолия Мариенгофа «Циники», изданный в 1928 году в берлинском издательстве «Петрополис», стал одной из самых дерзких и нетипичных книг о раннесоветской эпохе. Его стиль — рваный, нервный, полифоничный — был слишком современным для своего времени, а содержание — слишком обнажающим правду. Неудивительно, что советская власть почти сразу же отнесла книгу к числу нежелательных: слишком много в ней отчаянной правды о разваливающемся мире, человеческой растерянности и моральных сдвигах первых послереволюционных лет. Но при этом сам Мариенгоф избежал репрессий, трибунала и лагерей — уникальная судьба для автора столь неудобного произведения. Почему же так произошло? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно внимательно присмотреться к самому роману, его особенностям и эффекту, который он произвел.
О чем роман?
«Циники» охватывают период с 1918 по 1924 год — эпоху, когда революционный романтизм окончательно испарился, оставив после себя жестокую пустоту, голод, хаос и слом всех правил. На этом фоне разворачивается странная, болезненная и в то же время трогательная история любви двух людей — интеллигента-историка Владимира и его возлюбленной Ольги, женщины из обеспеченной семьи, оказавшейся в новой реальности почти беззащитной. Их отношения то напоминают декадентский роман, то походят на хронику нервного срыва эпохи, а то превращаются в почти документальный отчет об эмоциональном выгорании.
Однако роман — не только о любви. Он — о времени, которое разрушает людей, вынуждая их либо огрубеть, либо выдумывать новые маски. Между короткими диалогами Мариенгоф вставляет сухие газетные заметки — о голоде, расстрелах, телеграммах Ленина, засухе и о том, что в город наконец-то прибыло несколько пудов муки. Это «фоновое радио эпохи» создает эффект непрерывного стука истории, которая с равнодушием катится вперед, не замечая человеческих судеб.
Автор напрямую ничего не осуждает, но на его позицию указывает расстановка вырезок: сообщения о продвижении Колчака и Юденича перекрываются нелепыми конкурсами новой власти, которая озабочена строительством памятников французским революционерам. И ладно бы автор врал, нет! Все эти голоса принадлежат эпохе.
Своеобразие романа
Во-первых, «Циники» — это уникальная композиция, построенная на коротких, хлестких «кадрах», которые сменяют друг друга почти кинематографически. Роман напоминает монтаж из личного дневника, газетной хроники и трагикомического фарса. Такой прием в 1920-х выглядел революционным — недаром Иосиф Бродский назвал книгу одним из важнейших новаторских произведений века.
Во-вторых, стиль Мариенгофа — это подлинная имажинистская проза: образ на образе, метафора на метафоре. Даже сцены, полные ужаса или бытовой безысходности, написаны с такой пластической четкостью, что напоминают гротескные картины начала XX века. Юмор — жесткий, колючий, временами черный — выполняет роль анальгетика, который спасает рассказчика от падения в отчаяние.
«Пожалуйста, Владимиp, не засыпайте сpазу после того, как «осушите до дна кубок наслаждения»! Я пpинесла целую кучу новых стихов имажинистов. Вместе повеселимся.»
«Какая меpзость!..Узнаю тебя, мое доpогое отечество.»
В-третьих, цель романа — не критика революции, не политический памфлет. Мариенгоф делает то, чего власть ему не могла простить: он показывает жизнь такой, какая она есть, без комментариев, без дидактики. «Циники» — это зеркало эпохи, а зеркало всегда опасно там, где официальная идеология требует рисовать только радостные пейзажи.
Реакция власти и последствия для автора
Советская власть восприняла роман как идеологически вредный. В «Циниках» показана не героическая реконструкция нового мира, а хаос, жестокость и бытовой абсурд первых лет советской власти. Мариенгоф не клеймит революцию — но именно это и было самым страшным: он позволил себе быть честным, а честность, поданная с юмором, без жалоб, гораздо опаснее открытого сопротивления. Тем не менее прямого суда над автором не последовало.
Во-первых, книга вышла за границей и не циркулировала массово внутри СССР. Власти предпочли тактику замалчивания — проще сделать вид, что произведения не существует, чем устраивать показательный процесс, привлекая к нему внимание. Это спасло Мариенгофа от немедленных репрессий.
Во-вторых, Мариенгоф не был эмигрантом и не примыкал к антисоветским кругам. Он оставался в СССР, работал, писал пьесы, адаптировался — иногда болезненно, иногда вынужденно. Его образ «лояльного, хотя и непокорного» интеллектуала власти был выгоднее, чем превращение его в мученика.
Важно выявить его отношение к власти, чтобы понять эти напряженные отношения между государством и автором. Мариенгоф считал революцию необходимым явлением в русской жизни, однако сталинскую эпоху ненавидел:
«Труп тирана, кровавого тирана, верховного палача, государственного преступника следует бросать в помойную яму, а не помещать его в мраморном мавзолее – усыпальнице рядом с Лениным» - писал он.
Однако и при Хрущеве писатель не вышел из опалы и не получил возможности "работать по профессии". В одной из бесед с профессором Эйхенбаумом произошёл следующий диалог:
«– А ты знаешь, Толя, что во Французской Академии сказал о тебе Виктор Гюго?
– Нет, к стыду своему не знаю.
– Может, тебе это интересно?
– Очень!
Тогда старый Эйх снял с полки только что вышедший XY том Гюго и с отличной выразительностью стал читать двадцать пятую страницу: “Ни один поэт не заставлял свои трагедии и комедии сражаться с такой геройской отвагой. Он посылал свои пьесы, как генерал отправляет на приступ своих солдат. Запрещённая драма немедленно замещалась другой, но и её постигала та же участь”.
Эйх захлопнул книгу и замолчал, не без самоудовлетворения и торжественности.
– Да, профессор, Виктор Гюго это сказал обо мне. И это святая истина. Сегодня, то есть 9 февраля 1957 года, ВСЕ мои пьесы запрещены.
– Сколько их?
– Больших девять. Юношеские не в счёт, очень плохие – тоже. Одни запрещали накануне первой репетиции, другие – накануне премьеры, третьи – после неё, четвёртые – после сотого спектакля (“Люди и свиньи”), пятые – после двухсотого (“Золотой обруч”)» ( стр. 428).
Таким образом, Мариенгоф не был однозначно протестной фигурой, он как раз являл собой зрелище укрощенного и побежденного интеллигента, которое грело душу советским вождям.
В-третьих, на фоне других громких дел конца 1920-х годов Мариенгоф не казался фигурой, способной оказать влияние на массы. Его романы были модернистскими, элитарными, рассчитанными на узкий круг читателей. Для советской цензуры он был скорее эстетической угрозой, чем политической — и потому получил не срок, а длительное, почти тотальное молчание.
В-четвертых, личные связи в художественной среде — особенно в 1920–1930-е годы — тоже играли роль. Мариенгоф вращался в кругах театральной и литературной элиты, и его спасала привычная в то время зыбкая «корпоративная защита» советской богемы.
В результате писатель прожил жизнь с травлей, но без приговора; с запретами пьес, но без ареста; с долгим замалчиванием, но без трагической развязки, которая постигла многих его современников.
Смысл книги
Главная идея романа заключается в том, что цинизм — не качество героев, а состояние эпохи. Владимир и Ольга — вовсе не бесчувственные люди. Напротив, они пытаются сохранить хоть какие-то остатки человеческого тепла в мире, где мораль меняется быстрее, чем погода. Цинизм — это их реакция на невозможность жить по прежним законам, это защитный панцирь, который позволяет им выжить.
Роман показывает, что революция изменила не только политическую структуру общества — она изменила сам способ чувствовать. Любовь стала болезненной, дружба — непостоянной, надежда — роскошью. Именно эта «эмоциональная история эпохи» и делает «Циников» произведением, которое невозможно устареть: Мариенгоф зафиксировал не просто события, а опыт человеческого существования на грани исторической катастрофы.
И потому книга запрещалась, замалчивалась, вытеснялась — но не исчезла. Она пережила свое время, потому что написана о том, что не стареет: о том, как человек ищет смысл тогда, когда вокруг рушится весь привычный мир.
А как вам "Циники"? Делитесь своим впечатлением о книге и, конечно же, подписывайтесь, чтобы читать то, что хочется, а не то, что надо.