BAmbooWay — один из самых самобытных исполнителей на японской флейте сякухати в России. Он не только играет традиционные монашеские пьесы хонкёку, но также проводит экспериментальные перформансы, где сякухати звучит по-новому. Такой концерт BAmbooWay представил в чайной Дао (Мельникова 15/10).
Мы спросили у музыканта, как слушать сякухати, почему важны паузы, как начать играть на этой флейте и где её выбрать.
– В одном из своих постов вы пишете, что сякухати изначально была инструментом погружения в свою собственную природу, средством медитации для монахов, а вот музыка, которая рождалась впоследствии — это приятный бонус. Со временем сякухати вышла за рамки монашеской музыки, сегодня флейт можно услышать в симфонических и джазовых альбомах. Что такое сякухати для вас, музыкальный инструмент или средство медитации?
– На самом деле, все это связано. Если в историю человечества заглянуть, чем дальше в прошлое, тем больше было всевозможных разделений: на мирян и монахов, на всевозможные виды. И сякухати — не исключение. Противопоставление мирского и духовного очень сильно себя проявляло в старые времена.
Благодаря учителям XX века, сякухати вышла из чисто монашеской среды. Её постепенно стали использовать для игры в других направлениях музыки. Часть её ушла в какие-то попсовые истории, а какая-то часть, мне близкая, держала середину. Когда человек понимает традицию, он может это смешивать в разных пропорциях. Главное, чтобы было в итоге во благо, в радость, и сделано искренне, красиво и... вкусно, если так описать.
Везде есть контрасты. Одно и то же использование может быть и пошлым, и гениальным. Взять тех же The Beatles — для кого-то попса, а для кого-то — божественная музыка. И сякухати — то же самое. Всё зависит от того, как и что играть.
Поэтому я делю это только в контексте. Вот, например, бывают концерты-медитации, посвящённые хонкёку [пьесы для духовной практики]. Должно быть тихое пространство, где слышны все оттенки живого звука бамбука. Люди приходят именно ощутить его в пространстве — не через микрофоны, а напрямую, как вибрацию. Ты воспринимаешь его не только ушами, а вот этим колыханием в воздухе, чувствуешь дыхание. Играются пьесы, которым много столетий.
А бывают авангардные концерты, где сякухати — это инструмент свободы выражения. Флейта может шипеть, выть, всколыхиваться, выстреливать звуками. Всё это используется в авангардной музыке.
Сякухати уникальна тем, что она очень объёмна. Она может быть инструментом для хонкёку, на ней можно играть джаз, современную или классическую европейскую музыку — всё что угодно. Но при этом, если играющий человек осознаёт традицию, если он в теме, то этот дух, эта многовековая традиция будет проникать в звук, даже если он играет джаз. Через созвучия будет просачиваться эта «хонкёчность», её истинное звучание.
– Полагаю, сам инструмент диктует определённые технические условия, которые в итоге отражаются в игре почти любого музыканта, звукоизвлечение требует соблюдения правил.
– От контекста всё и зависит. Есть традиционные школы и игроки, которые не играют ничего, кроме традиции. Таких сейчас, конечно, мало, все уже интересуются чем-то ещё. Но есть те, кто сконцентрирован на традициях — условно, 90% традиции и 10% — всё остальное, если попросили выступить.
А вот для меня это, так скажем, условно 50 на 50. То есть я — за любые эксперименты, причём чем они более сумасшедшие, новые, невообразимые, тем лучше. Но и традицию я тоже прекрасно ощущаю, понимаю, вдохновляюсь ею и сам играю, так сказать, в силу своих возможностей.
– Вы отметили, что радость – один из важнейших аспектов игры на сякухати. О какой радости вы говорите и можно ли сказать, что радость – это обязательное условие игры?
В моем случае это какая-то... тихая радость, наверное. Такая вот, как бы, бодрость духа, я не знаю, как назвать более точно. Это не эйфория, не радость от приобретения... это больше радость, наоборот, раскрытия какого-то, созвучия.
Чувствуешь, что вот оно отзывается, люди радуются. В этом же, опять-таки, контексте происходит что-то объединяющее по-энергетически, не по каким-то придуманным поводам, а таким естественным. Собрались незнакомые люди, что-то звучит, музыка, и вдруг... кто-то ощутил — был тяжелый день, он пришел и ощутил расслабление, мысли плохие куда-то ушли. Поэтому вот радость, наверное, в этом контексте.
Тут некий парадокс есть. Японская музыка, и хонкёку в том числе, она основана на минорных, печальных гармониях. А найти вот эту вот радость... можно её назвать в созерцании осенних падающих листьев, увядание листвы, что описывает понятие моно-но аварэ [печальное очарование вещей]. То есть ты не радуешься, в смысле скачешь, прыгаешь, а созерцаешь, и это состояние тебя наполняет восхищением.
Мы же приучены к шаблону: вот сейчас будет весёлая музыка. А здесь, наоборот, радость в другом. Сякухати тонко заходит в нашу матрицу, где от печали нужно оттолкнуться, избавиться, убежать. А японцы принесли обратное: нужно в этом находиться, уходить глубоко и понимать это как неотъемлемую часть жизни. Как времена года — не избавляться от осени, пытаясь убежать в лето, а наоборот, наслаждаться ею, созерцать, вдыхать, вкушать.
И сякухати какими-то своими вибрациями постепенно привносит этот момент созерцательности. Оказывается, вот это минорное созвучие, оно на самом деле более глубокое и, в итоге, более радостное. Хотя на уровне ума казалось, что сейчас совсем грустно станет, а происходит обратный эффект — ты уходишь в эту глубину, и, наоборот, ощущаешь полноту.
Хотя, есть ведь и другая сякухати — помимо монашеской, это ещё и народная флейта. Там много созвучий из песен японских крестьян, рыбаков, в ней есть и веселые пласты, ну, опять-таки, в японском контексте. Это малоисследованная сторона.
– Мне кажется, монашеское звучание сякухати доминирует сегодня из-за нашей перегруженности. Мы живём в мире информационных потоков, и нам хочется выйти в этот «монозвук», раствориться в нём.
– Да, согласен. Именно хонкёчная часть именно такая. Она наиболее монофоническая — просто идёт звук бамбуковый, без дополнительных вливаний. Неподготовленный человек вначале даже теряется, зависает в пустоте, особенно в паузах — «ма», как их называют в традиции. Это то, откуда звук появляется и куда исчезает. И считается, что вот эти «ма» — самое основное, а звуки — всего лишь очерчивание этой пустоты.
Сначала хочется что-то сказать, внести движение. Но постепенно флейта всё выстраивает, и к концу концерта ловится состояние, когда нет потребности в дополнительных импульсах. Просто звук уходит в тишину, а ты ощущаешь, что вот оно и есть естественное состояние — не то, где нужно что-то добавлять, а просто быть расслабленным и спокойным. Образуется такой вкус от этого. Конечно, это нужно практиковать, не один раз испытать, чтобы это стало твоим опытом — и для слушателей, и для исполнителей.
Некоторые пьесы я играю уже 20 лет, но всегда в них что-то новое открывается. Здесь парадокс — нас ведь приучают к «больше-больше-больше», к скорости. А эта музыка, как матрёшка. Одно и то же созвучие, одна и та же, казалось бы, пьеса — а ты постоянно обнаруживаешь в ней новые грани.
Если послушать старых мастеров, их записи 50–60-х годов, кажется — ну, просто какие-то звуки. Но когда начинаешь погружаться, понимаешь: чтобы сыграть вот так «просто», нужно посвятить жизнь. В общем, сякухати — флейта парадоксальная. Она не для того, чтобы быстрее что-то схватить, а для бесконечного исследования, бесконечного путешествия. Вот так можно сказать.
– С этой паузой, с «ма», напрашивается аналогия с восточными свитками: там пустота зачастую первична, а изображение лишь обозначает её границы. Представьте, что слушатель впервые знакомится с сякухати. Можете дать практические советы, чтобы лучше прочувствовать её звучание?
– Послушать сякухати в её разнообразии. Очень много стилей, направлений, игроков разных. Надо послушать её в объёме, а не просто составить мнение по одной записи. Вот, скажем, если вы послушаете Кохачиру Мияту (Kōhachirō Miyata, 宮田 耕八朗), известного исполнителя, чья музыка звучит, например, в фильме «Барака», послушайте такого человека, как Коку Нишимура (Kokū Nishimura, 西村 虚空) или Ватадзуми Досо (Watazumi Doso, 海童道祖) — это будут совершенно разные звучания. Но за всеми стоит именно та самая традиция, и играют они, в общем-то, одно и то же. Они не играют какое-то разнообразие, они играют те же сочетания, но звучат они совершенно по-разному. Я бы советовал послушать состоявшихся, выдающихся.
Кстати, многие, так скажем, не воспринимают высокие звуки сякухати. Это 90% людей, и я в том числе в самом начале. Низкие, глубокие звуки — вот это всех чарует. А когда высокие звучат, некоторые не понимают — что это, зачем, кажется лишним. Но впоследствии, когда ты начинаешь вслушиваться, ты понимаешь, как это всё устроено, что эти звуки на самом деле отличаются друг от друга. И в целом понимаешь, что этот диапазон, этот спектр является непосредственной частью. В природе не бывает только штиля или солнца. Есть и дожди, и шторма. В сякухати то же самое. Этот звук — он то вспыхивающий, то тлеющий, то рассеивающийся, то пронзающий — он всегда очень разный. Это одно из свойств, которые флейта несёт.
Потому что 90% флейт мира, замечательных, прекрасных, они всё-таки, как бы ублажают наши уши. То есть делают такой гладкий, мелодичный, приятный звук. А сякухати, она, опять-таки, парадоксальна тем, что делает, казалось бы, неприятные вещи — издаёт пронзающие звуки. Но если научиться понимать это направление, научиться слушать, то они приносят другие ощущения, другие состояния, другое понимание.
– После стольких лет диалога с сякухати, изменилось ли ваше восприятие тишины? И, если не секрет, был ли у вас за эти годы момент самого большого, самого яркого «озарения» за игрой, о котором вы могли бы рассказать?
– Открытий много. Я сейчас даже не сориентируюсь, чтобы их как-то в списке выдать. Когда ты играешь, есть определённое непосредственное влияние — флейты на тебя, и если кто-то слушает, то на слушателя.
А есть ещё накопительный эффект. То есть ты играешь, практикуешь, и вот этот звук начинает в тебе уже звучать, даже если ты не играешь. Даже если я условно в огороде стою, или еду в троллейбусе, или на мосту — не важно, в каких обстоятельствах, но вот эта музыка, хонкёку, она уже во мне звучит сама по себе, как некая вибрация.
И, соответственно, всевозможные общения с людьми, всевозможные ситуации — это всё уже пронизывает эта музыка. И, собственно, её влияние оно благостное. Вот это, наверное, основное.
– Представьте, что к вам пришел человек, желающий научиться играть на сякухати. С чего бы вы начали его обучение?
– Всё зависит от целей, от перспективы. Если есть желание развиваться с этим инструментом и соприкасаться с традицией в этом направлении... то, скажем, основное моё занятие — это создание инструментов. То, чем я занимаюсь эти 20 лет, это постоянный контакт с бамбуком, я создаю флейты. И не только традиционные, а всякие собственные разработки, уникальные, в общем-то, в мире ещё даже не представленные. Если у человека есть желание, есть информация, то можно, скажем, обратиться ко мне.
Если человек, скажем, хочет непосредственно какой-то школой заниматься, например, школа Кинко, то есть мастера именно этого направления, — и стоит обращаться к ним.
Ну или, опять-таки, если ко мне обращается такой человек, то я сориентирую его. Если я понимаю, что он хочет заниматься именно этой школой, а я знаю мастеров этой школы, я его отправляю, говорю: «Вот вам туда, там есть сенсеи, они всё вам расскажут, покажут». В современном мире существует большой выбор, который представлен и доступен.
Чай, как и музыка, погружает в особое, тонкое состояние. В нашей чайной предлагаем вам окунуться в дуэт этих атмосфер 22 ноября, на концерте BAmbooWay.
Желаем вам открывать новые грани ваших эмоций и состояний.
И приятных чаепитий!