Лариса никогда не верила в слезы. Точнее, она считала их недостойным инструментом манипуляции, оружием слабых. В ее мире, выстроенном из стали, стекла и безупречных дедлайнов, плакали только те, кто не умел работать. А Лариса умела. В свои сорок два она была финансовым директором крупного холдинга, владелицей стерильно-белой квартиры в элитной новостройке и хозяйкой такой же стерильно-серой тойоты, которая никогда не пахла ничем, кроме дорогого салонного ароматизатора.
Ее характер, и без того не сахарный, с годами не просто стал гранитным – он превратился в легированную сталь. Жестокой ее, пожалуй, не назвали бы. Она не топила котят и исправно платила налоги. Но в ее взгляде коллеги-мужчины видели расчет, а коллеги-женщины – презрение. И те, и другие были правы.
Мужчин она презирала за то, что они вечно пытались доказать свое превосходство, имея на то куда меньше оснований, чем она. А женщин… о, женщин она презирала особенно. За «курятник» в обеденный перерыв, за обсуждение «Коленьки», который опять «накосячил», за вечные «беби-бумы» и разговоры о подгузниках, рецептах и «той стерве из бухгалтерии».
— Идиотки, — цедила Лариса про себя, проходя мимо их столов, — Мозг, разжиженный гормонами. Пустое место.
У Ларисы подруг не было. Они как-то сами собой отсеялись, как шелуха, не выдержав ее темпа и ее язвительности. Замуж она не вышла. Был один, в юности, блестящий студент из «Плешки». Умница, карьерист. Они были как два отточенных клинка. А потом он «вляпался» — женился на какой-то серой мыши с потока, которая тут же «залетела». Лариса тогда не плакала. Она хмыкнула и пошла работать вдвое усерднее. Предательство – отличный допинг. С тех пор она решила: никаких мужчин. Они – балласт.
Единственным человеком, который, казалось, был ей небезразличен, была ее мать, Антонина Семеновна. Но и эта «небезразличность» была странной. Лариса относилась к матери, как к нерадивому подчиненному. Она звонила ей ровно в девять вечера, выслушивала пятиминутный доклад о давлении и «сериале», а потом отчитывала.
— Мама, я же тебе сто раз говорила: не ешь жирное! — гремела она в трубку, — Какой «Наполеон»? Ты что, враг себе?
— Ларочка, ну Светочка принесла… Неудобно…
— А-а-а, Светочка. Понятно.
И вот тут гранитный фасад Ларисы давал самую глубокую трещину. Младшая сестра. Светлана.
Светка была ее полной противоположностью. Мягкая, вечно заплаканная, выскочившая замуж в девятнадцать за «простого парня» Витьку, который работал в автосервисе. Двое детей-погодков, «двушка» в Бибирево, вечная нехватка денег и не сходящий с лица взгляд побитой собаки. Светка была тем самым «курятником», который Лариса так ненавидела. Она звонила матери по пять раз на дню, рыдала в трубку, жаловалась на Витьку, на «сопли» детей, на свекровь.
Лариса сестру презирала. Презирала люто, до тошноты. За то, что «закопала себя в быту», за то, что «не имела гордости», за то, что вечно «сидела на шее» у матери, вытягивая из старушки последнюю пенсию на «кроссовки» и «куртки» своим вечно болеющим отпрыскам.
— Ты бы хоть раз денег ей дала, — вздыхала Антонина Семеновна.
— Я? — Лариса едва не поперхнулась своим смузи из сельдерея, — За что? За то, что она в двадцать лет думать головой перестала? Пусть ее Витька-алкаш кормит!
— Да не алкаш он, Лара, не говори так. Работящий… просто…
— Просто дурак, как и она. Два сапога пара. Мама, прекрати. Я не спонсирую глупость.
***
Мать умерла внезапно. Тромб. Тихо, во сне. В своей старой «сталинке» на Проспекте Мира, которая и стала яблоком раздора.
Девять дней прошли в мутном тумане из запахов корвалола, ладана и похоронных блинов. Лариса все организовала. Четко, быстро, дорого. Лучший гроб, лучшее место на кладбище, лучший ресторан для поминок. Она не проронила ни слезинки. Только плотнее сжимала свои тонкие, безупречно накрашенные губы.
А Светка выла. Она выла в морге, она билась в истерике у гроба, она падала в обморок на кладбище. Ее «простой» Витька, красный и потный, отпаивал ее водой и неловко гладил по дешевому черному пуховику. Лариса смотрела на этот «театр» с холодным отвращением. «Цирк, — думала она, — Дешевый цирк. Уже прикидывает, как будет жить в маминой квартире».
Разговор состоялся на десятый день. В той самой квартире. Лариса приехала с папкой документов. Светка уже сидела на кухне, опухшая, в старом мамином халате.
— Значит, так, — Лариса положила папку на стол, — Квартира по завещанию – пятьдесят на пятьдесят. Это мамина воля.
Светка кивнула, шмыгнув носом.
— Я не собираюсь здесь ничего устраивать. Я уже нашла риелтора. Квартира в таком состоянии стоит… — Лариса заглянула в бумаги, — После вычета всех налогов и услуг я свою долю внесу в ипотеку, мне как раз не хватает. А ты… — она сделала паузу, — ну, не знаю. Поменяешь двушку свою на трехкомнатную в этом вашем Бибереве. Будет твоим «спиногрызам» по комнате отдельной.
Светка подняла глаза. В них не было слез. Было что-то другое.
— Лара… ты что… ты серьезно?
— А я когда-нибудь шутила? — Лариса пожала плечами, — Документы на продажу я подготовила. Твоя подпись.
— Лара… это же… это же мамин дом… — прошептала Светка, — Тут… тут же все…
— Тут хлам, Света. «Бабушатник». Старый сервант, который воняет нафталином, и продавленный диван. Хватит цепляться за прошлое. Мамы нет.
И тут Светка взорвалась. Не слезами – яростью.
— Да что ты знаешь! — закричала она, и ее голос, обычно тихий, сорвался на визг. — Что ты вообще знаешь, ледышка! Какой хлам? Это ее жизнь! А ты… ты даже на похоронах не плакала!
— Плач – это бесполезный расход жидкости, — отрезала Лариса. — Подписывай.
— Не буду!
— Что?
— Не буду я ничего подписывать! — Светка вскочила, опрокинув чашку с недопитым чаем, — Я не дам тебе продать ее память!
— Ах, вот как? — Лариса прищурилась. — Ты решила пойти по-плохому? Ты решила, что будешь тут жить? На каком основании? Это и моя квартира. Ты хочешь, чтобы я подала в суд на выселение? Я это сделаю, Света. Ты же знаешь.
— Давай! Подавай! — кричала Светка, — Всегда… всегда ты все решала! Всегда ты была «умная», а я «дура»! Всегда ты «успешная», а я «нищебродка»! Ты… ты хоть знаешь, как она тебя…
— Что? — перебила Лариса, холодея.
— Ничего! — Светка махнула рукой и выбежала из кухни. Хлопнула дверь.
Лариса осталась одна. Чайная лужа медленно расползалась по клеенке. «Истеричка, — подумала Лариса. — Ну, ничего. Неделю посидит, Витька ей мозги прочистит, и подпишет. Куда она денется».
***
Она решила сама начать разбор «хлама». Вызвала службу «вывоз мусора». Но сначала нужно было забрать документы. И фотографии мамины , свои детские…
Антресоли.
Она ненавидела эти антресоли. Скрипучие, пыльные. Она встала на табуретку, потянула на себя дверцу. На нее посыпались старые коробки из-под обуви. И среди них – толстая тетрадь в коленкоровом переплете. Дневник. Мамин.
Лариса не собиралась его читать. Это было ниже ее «принципов». Она бросила тетрадь на стол. Но что-то… что-то заставило ее открыть. Последняя запись. Сделанная за неделю до смерти.
«…Звонила Ларочка. Ругалась, что я ем Наполеон. Она не понимает. Это же Светка приносила. Сама испекла. Ночью, пока дети спали. Мам, — говорит, — поешь, ты же любишь. Как я ей скажу, что мне нельзя? Она же старалась. У нее руки золотые, у Светки-то моей. Не то, что у Лары. Та муку от крахмала отличить не сможет. Зато директор. Злая, как собака. Вся в отца. Тот тоже был гранитный. И где его гранит? В могиле. А Лара… Лара у меня одна-одинешенька. Ни котенка, ни ребенка. Жалко мне ее. Страшно за нее. Деньги есть, а счастья – нет. И не будет. Потому что она не умеет любить. Только командовать».
Лариса перевернула несколько страниц. Год назад.
«…Светка опять прибегала. Витька ее, дурак, прогорел. Вложился куда-то. Теперь должен сто тысяч. Плачет, дурочка. Мам, что делать? Детей же на улицу… Что делать, что делать. Дала ей. У меня отложено было, что Лара на юбилей подарила. Сказала ей – не говори никому. А Ларе скажу, что на зубы потратила. Она покричит, но поверит. Она же умная. Она верит в импланты, а в то, что сестре помогать надо, – не верит. Грех, конечно. Но как иначе? Они же родная кровь. А ведут себя, как чужие. Пытаюсь их сшить, а нитка все рвется…»
Лариса сидела, не двигаясь. Воздух в кухне стал густым и тяжелым. Она листала дальше.
«…Сегодня Лара звонила, хвасталась. Ей бонус дали. Купила машину. А у Светки Митенька заболел. Сильно. В больницу положили. Воспаление. Нужны лекарства, дорогие. А у них – шиш с маслом. Лара бы сказала – по ОМС лечитесь. А я… я опять ей про зубы соврала. Сказала, второй этап. Она фыркнула, но перевела. Пятьдесят тысяч. Отдала Свете. А Света не берет. Мам, — говорит, — это же Ларины. Она же меня… сожрет. А я говорю: Бери, дура. Это я… это мне… на санаторий дали. Бери, Митеньке нужнее. Взяла. А я теперь сижу и плачу. Что ж я за мать такая? Одну обманываю, вторую унижаю. Господи, прости…»
Ладони Ларисы были мокрыми. Она смотрела на свои руки. Безупречный нюдовый маникюр. Она вспомнила. Вспомнила тот разговор. «Мама, какие зубы? Тебе восемьдесят! Зачем тебе импланты?» — «Хочу, Ларочка, помирать красивой…». Она тогда еще посмеялась. Какая пошлость.
Она встала. Не поехала домой. Пошла пешком. Куда? Зачем? Она шла по вечерней Москве, мимо сияющих витрин, мимо счастливых людей с пакетами, мимо влюбленных пар. А в ушах стучало: «Злая, как собака. Ни котенка, ни ребенка. Одна-одинешенька».
Взяла такси до Бибирево. по пробкам почти два часа ехала. Стояла под окнами сестры. В окне горел свет. Там… жизнь. Там кричат дети, там пахнет жареной картошкой, там, наверное, сидит этот «дурак Витька» и смотрит футбол.
Она нажала на кнопку домофона. Поднялась. Дверь открыла Светка. В том же старом халате. Увидев Ларису, она побледнела.
— Ты… что? Пришла… с полицией?
Лариса посмотрела на нее. И впервые… впервые за сорок лет… она увидела ее. Не «курятник», не «нищебродку». А уставшую, измученную женщиной с такими же, как у нее, мамиными глазами.
— Я… — Лариса открыла рот. Голос сел. Она кашлянула. — Я… чай можно?
Они сидели на кухне. Маленькой, заваленной детскими рисунками. Витька и правда смотрел футбол. Дети спали.
— Ты… ты это… из-за квартиры? — Света боялась поднять глаза.
— Нет. — Лариса достала из сумки дневник. Положила на стол. — Я… прочитала тут...
Светка вздрогнула.
— Ты знала? — тихо спросила Лариса. — Про зубы?
Светка молчала. Потом медленно кивнула.
— Знала.
— И… брала?
— Брала, — шепотом ответила Света. — А что мне было делать, Лара? Что? Митька бы… он бы… А ты… ты бы не дала.
— Не дала бы, — глухо подтвердила Лариса. — Я бы сказала, что… что надо было думать, предохраняться и учиться, а не рожать в нищету. Я знаю.
Светка подняла глаза, и в них блеснули слезы.
— Ты… ты не думай, Лара. Я не за квартиру. Я знала, что она нас обманывает. Она сшивала нас. Это ее слова. А я… я ей подыгрывала. Потому что я знала, что как только ее не станет… ты меня… ты нас…
— …сожру, — закончила Лариса.
Она посмотрела в окно. На унылую панельку напротив.
— Квартира… — начала она,
— Оставь.
— Что? — Света поперхнулась.
— Квартиру. Оставь себе. Живите.
— Лара… ты…
— Я не буду ее продавать. Можешь… можешь оформить мою долю на детей. На Митьку.
— Лара, зачем?..
Лариса встала. Подошла к сестре и неловко, по-мужски, потрогала ее по плечу.
— Мама… она бы так хотела.
— Лара, постой!
— Светка схватила ее за руку.
— Ты… ты прости меня!
— За что?
— За то, что… что я брала. За то, что…
— И ты меня прости, — вдруг сказала Лариса. И сама удивилась своим словам — За то, что я… ледышка.
Она вышла на улицу. Шел мелкий, противный дождь. Она впервые в жизни не вызвала такси «бизнес-класса». Она пошла к метро, в толпу, пахнущую мокрыми куртками и усталостью. И впервые за много лет ей не было противно. Ей было… все равно.
Гранит не треснул. Нет. Но под ним, где-то очень глубоко, кажется, что-то шевельнулось. Что-то теплое. И живое.
---
Автор: Арина Иванова