Холодный, сырой ноябрьский ветер, пахнущий прелой листвой и близким снегом, безжалостно трепал полы старенького драпового пальто Анны Петровны. Но она его почти не замечала. Все ее существо было сковано ледяным оцепенением, а в ушах стоял непрекращающийся гул — отголосок рева пожарных сирен и треска рушащихся перекрытий ее дома. Перед ней, за высоким кованым забором, возвышался он — дом-крепость, дом-цитадель, сияющий в тусклом свете дня своими панорамными окнами и идеальной кирпичной кладкой. Дом, ставший мечтой ее сына Павла и построенный на руинах ее собственной, тихой и понятной жизни.
Всего несколько часов назад у нее был дом. Маленький, на окраине, но свой. А до этого — просторная, залитая солнцем трехкомнатная квартира в старом центре, с лепниной на высоких потолках и скрипучим паркетом, помнившим шаги ее мужа, топот маленького Пашеньки, смех и слезы нескольких поколений. Она помнила тот разговор, ставший роковым. Павел, с горящими глазами, раскладывал перед ней глянцевые буклеты загородных поселков.
«Мам, ну ты пойми, это шанс! — убеждал он, и в его голосе звенел восторг. — Свой дом, сад, чистый воздух! Марина беременна, нам нужно расширяться. Внуки твои будут на травке бегать, а не дышать выхлопными газами. Мы продадим твою квартиру, добавим ипотеку и купим этот дом! А тебе возьмем уютную однушку, сделаем там ремонт, будешь жить припеваючи, без забот».
Марина, сидевшая рядом, поддакивала, ее рука мягко, но настойчиво лежала на плече свекрови. «Анна Петровна, мы будем вам так благодарны. Вы же хотите счастья для Павла, для своих будущих внуков? Мы будем приезжать каждые выходные, будете нам с малышом помогать».
И Анна Петровна сдалась. Она продала свое прошлое, свои воспоминания, свой уютный мир. Переехала в безликую панельку и стала ждать обещанных визитов и внуков. Беременность Марины оказалась ложной тревогой, а визиты становились все реже и короче. Теперь же и панельки не стало. Короткое замыкание в старой проводке, и огонь в считанные минуты сожрал все, что у нее было. Она успела выскочить в магазин за хлебом, а вернулась к черному дыму и вою сирен. Единственное, что она инстинктивно схватила, выбегая, — старую сумку, где в потайном кармане лежали документы и обгоревший по краям фотоальбом.
Она с трудом заставила себя поднять онемевшую руку и нажать на кнопку звонка. Изысканный мелодичный перезвон прозвучал как насмешка над ее горем. Дверь открыла Марина. Безупречная. Струящийся кашемировый халат модного пудрового оттенка, идеальная укладка, тонкий аромат французских духов. На ее лице промелькнуло мимолетное удивление, которое тут же сменилось брезгливой гримасой.
— Анна Петровна? Что-то случилось? Выглядите… странно.
Запах гари, который Анна Петровна уже не ощущала, для утонченного обоняния Марины был невыносим. Он исходил от старого пальто, от волос, от самой кожи несчастной женщины, став ее неотъемлемой частью.
— Мариночка, пусти, пожалуйста, — голос Анны Петровны был хриплым и почти неузнаваемым. — Беда у меня, страшная беда. Квартира моя… сгорела. Совсем. Документы вот, и все… больше ничего нет. Я с улицы, мне идти некуда.
Она сделала робкий шаг вперед, инстинктивно ища спасения в тепле дома, но Марина не сдвинулась с места, всем своим видом преграждая путь.
— Сгорела? Какой кошмар, — произнесла она тоном, которым обсуждают неприятные новости в вечерних новостях. Ее оценивающий взгляд скользнул по испачканному сажей лицу свекрови, по ее растрепанным седым волосам. — И вы, значит, решили приехать сюда? Прямо в таком виде?
— А куда же мне еще, дочка? — прошептала Анна Петровна, и эта последняя надежда в ее голосе прозвучала особенно жалко. — Паша дома? Позови Пашу, он все поймет, он решит.
— Павла нет, у него важная деловая встреча, и он вернется поздно. Я не думаю, что его стоит беспокоить вашими проблемами, у него был очень напряженный день, — Марина начала медленно, но неумолимо закрывать тяжелую дверь. — И вы извините, но я никак не могу вас впустить. У нас через час придут гости, партнеры Павла с женами. Вы же сами понимаете… этот запах, грязь. Я только сегодня утром закончила генеральную уборку. Клининговая служба работала пять часов.
Анна Петровна отшатнулась, словно от удара. Каждое слово било наотмашь, лишая воздуха.
— Гости? Уборка? Марина, опомнись! Я твоя свекровь! Мать твоего мужа! Я на улице осталась, без крыши над головой, понимаешь ты это?!
В этот момент тонкая пленка вежливости на лице Марины лопнула. Глаза ее сузились, превратившись в холодные щелочки, а голос стал жестким, как сталь.
— Во-первых, вы мать Павла, а не моя. Зарубите это себе на носу. Во-вторых, этот дом — мой мир, который я создавала для себя и своего мужа, а не для ваших нежданных визитов и проблем. И прекратите мне попрекать деньгами! Никто вас за язык не тянул, когда вы их предлагали. Это было ваше добровольное решение взрослого человека. Хватит строить из себя жертву и благодетельницу!
— Да как ты можешь… как твой язык поворачивается… — задохнулась от возмущения и бессилия Анна Петровна. — Я продала все, что у меня было, свою память, свою жизнь, чтобы вы тут жили в этой роскоши!
— Это мой дом, и я решаю, кого сюда пускать! Твоя родня – не моя забота! — отрезала Марина и с силой, вложив в это движение всю свою злость, захлопнула дверь прямо перед лицом свекрови. Лязгнул дорогой немецкий замок, отсекая Анну Петровну от тепла, от надежды, от ее собственного сына.
Она так и осталась стоять на безупречно чистом гранитном крыльце, оглушенная, ослепленная. Мир сузился до этой массивной дубовой двери и звенящей в ушах тишины. Горькие, горячие слезы застилали глаза, смешиваясь с копотью на щеках. И только спустя минуту она почувствовала острую, пронзительную боль в кисти руки, которую прищемило дверью. Но эта физическая боль была лишь слабым отголоском той невыносимой муки, что разрывала ее душу на части. Ее вышвырнули. Как паршивую собаку. Из дома, каждый кирпич которого был куплен на ее деньги, на ее великой материнской жертве.
Она брела по пустынным, залитым тусклым светом фонарей улицам коттеджного поселка, не разбирая дороги. Мелкий ледяной дождь перешел в мокрый снег, который таял на ее щеках вместе со слезами. Анна Петровна не чувствовала ни холода, ни пронизывающего ветра, ни боли в ушибленной руке. Внутри все выгорело дотла, оставив лишь звенящую пустоту. В памяти, как в калейдоскопе, сменялись картинки: вот маленький Пашенька с восторгом показывает ей рисунок — домик, солнышко и три фигурки: мама, папа и он. Вот он, уже взрослый, знакомит ее с Мариной, и она, подавив неясную тревогу, благословляет их, желая счастья.
Где она допустила ошибку? В какой момент ее добрый, отзывчивый, всегда заступавшийся за слабых мальчик превратился в это безвольное существо, в тень своей жены, позволившего чужой, по сути, женщине так растоптать собственную мать? Она вспомнила слова своей единственной близкой подруги Ольги, которая много лет назад переехала в столицу. «Аня, не делай этого, — говорила она по телефону. — Не отдавай все до копейки. Оставь себе на черный день. Эта девочка с хищными глазами, она тебя потом за порог не пустит, помяни мое слово». Анна Петровна тогда обиделась, бросила трубку. Как можно так плохо думать о будущей жене ее единственного сына? Оказалось, можно. И нужно было.
Она дошла до автобусной остановки и без сил опустилась на холодную пластиковую скамейку. Мокрый снег лепил в лицо. Она механически достала из сумки обгоревший альбом. Раскрыла. Почерневшие, обугленные края фотографий, расплывшиеся от воды лица… Вот она молодая, счастливая, с мужем. Вот маленький Паша на трехколесном велосипеде. Вот они все вместе на море. Ее прошлая, настоящая жизнь, которая сегодня утром окончательно превратилась в пепел.
Она не знала, сколько времени прошло. Она просто сидела, глядя в темноту, пока рядом не затормозила машина. Из нее выбежала женщина и торопливо подбежала к остановке, прячась под большим зонтом. Она бросила мимолетный взгляд на сгорбленную, мокрую фигуру Анны Петровны и вдруг замерла, вглядываясь.
— Аня? Соколова, ты, что ли? Боже мой, не может быть…
Анна Петровна с трудом подняла тяжелую голову. Перед ней стояла она, Ольга. Та самая подруга юности. Спустя двадцать лет, в этом чужом городе, на этой пустынной остановке.
— Оля? — прошептала Анна, не веря своим глазам. Это было настолько невероятно, что казалось галлюцинацией, бредом замерзающего сознания.
— Господи, Аня, что с тобой? Откуда ты здесь? В таком виде… — Ольга, не говоря больше ни слова, схватила ее за руку, почувствовав, какая та ледяная. — Ничего не объясняй сейчас. Поехали ко мне. Живо, ты вся окоченела.
Это было похоже на сон, на чудо. Ольга почти на руках затащила ее в теплую машину, укутала мягким пледом, который лежал на заднем сиденье. Анна Петровна позволила увезти себя, у нее не было сил ни сопротивляться, ни удивляться этому невероятному, почти мистическому спасению.
В уютной, залитой теплым светом двухкомнатной квартире Ольги она, наконец, смогла немного прийти в себя. После горячего душа, переодевшись в мягкий халат Ольги и выпив несколько чашек обжигающего чая с малиной и медом, она, заикаясь и захлебываясь слезами, рассказала свою историю. О пожаре, о проданной квартире, о жестоких словах Марины.
Ольга слушала молча, только желваки на ее скулах перекатывались, а глаза из добрых и сочувствующих превратились в два стальных буравчика.
— Я придушу эту гадину, — тихо, но с ледяной яростью сказала она, когда Анна закончила. — И сына твоего, бесхребетного, в чувство приведу. Прости, Аня, я знаю, что он твой сын, но он тебя предал. Жестоко и подло.
— Он не виноват, Оленька, это все она, она его околдовала…
— Виноват, — твердо сказала Ольга. — Виноват, что позволил. Но сейчас не время для обвинений. Сейчас нужно действовать. Значит так. Во-первых, ты остаешься у меня, и это не обсуждается. Сколько нужно, столько и будешь жить. Во-вторых, завтра утром мы начинаем войну. Мой племянник, Игорь, сын моей сестры, — очень толковый адвокат. Как раз по таким вот семейным и имущественным делам. Он из любой ситуации выход найдет. Мы вернем тебе все, Аня. С процентами. Я тебе обещаю.
Павел вернулся домой далеко за полночь. Изматывающие переговоры, казалось, высосали из него все силы. Он мечтал только о тишине и горячем чае. Но вместо тишины его ждала наряженная в вечернее платье Марина, порхающая по гостиной с бокалом шампанского, и стол, уставленный ресторанными деликатесами.
— Наконец-то! Явился! — с наигранным восторгом воскликнула она. — А у нас праздник! Я заключила потрясающую сделку для своего салона красоты! Теперь мы точно можем позволить себе ту поездку на Мальдивы в президентский люкс, о которой я тебе говорила!
Павел молча сел в кресло, ослабляя узел галстука. Что-то в этой чрезмерной, истеричной радости жены его насторожило.
— Ты сегодня никуда не выходила? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я маме звонил несколько раз, у нее телефон выключен. Очень странно.
— Твоя мама? — Марина презрительно фыркнула. — Заезжала днем. Не беспокойся, с ней все в порядке.
Сердце Павла пропустило удар, а потом забилось часто и тревожно.
— Заезжала? И что? Почему ты мне сразу не позвонила?
— А о чем звонить? Пришла, как всегда, с постным лицом, начала жаловаться на жизнь, намекать на деньги. Я сказала, что у нас сейчас непредвиденные расходы. Она обиделась и ушла, — небрежно бросила Марина, отворачиваясь, чтобы обновить шампанское.
Павел смотрел ей в спину и чувствовал, как внутри нарастает холод. Он знал свою мать. Она была гордой. Она могла голодать, но никогда в жизни не попросила бы у них денег. Ни при каких обстоятельствах.
— Она просила денег? Марина, ты врешь. Скажи мне правду. Что на самом деле произошло?
— Ничего не произошло! — вдруг взвизгнула она. — Она пришла, я ее выпроводила! Нечего ей делать в нашем доме, я тебе сто раз говорила! Я устала от ее постоянного контроля и присутствия в нашей жизни!
В этот момент в кармане пиджака Павла глухо завибрировал телефон. Это был звонок со скрытого номера, но он почему-то ответил. Голос в трубке принадлежал бабе Вале, старой соседке матери.
— Павлик, сынок, это я, тетя Валя. Не хотел тебя беспокоить поздно, но тут такое… У вас все в порядке? Мама твоя до тебя добралась? У нее квартира сгорела сегодня утром. До тла. Она как увидела, сказала, что к тебе с невесткой поедет, что вы ее не бросите…
Павел слушал, и мир вокруг него медленно рассыпался на мириады острых осколков. Он медленно опустил телефон и поднял глаза на жену. Она смотрела на него с вызовом, с торжеством победителя, уже не пытаясь ничего скрывать.
— Ее квартира сгорела, — глухо, мертвым голосом произнес он. — Она приехала сюда, потому что ей буквально некуда было идти. А ты… что ты сделала, Марина? Что ты ей сказала?
— Я сделала то, что давно должна была сделать! — закричала она, и ее красивое лицо исказилось от ярости. — Я не пустила ее! Этот дом — моя крепость! И я не потерплю здесь нищету, старость и запах гари!
Павел смотрел на эту красивую, ухоженную женщину, с которой прожил пять лет в любви и согласии, как ему казалось, и не узнавал ее. Перед ним стоял чужой, бездушный, жестокий монстр. Вся его любовь, вся нежность, все теплые воспоминания в один миг обратились в прах, оставив после себя лишь горький привкус пепла и всепоглощающее, удушающее чувство стыда.
— Ты… выгнала мою мать… на улицу… в мороз… после пожара… — прошептал он, не в силах поверить в реальность происходящего.
— Да! И ни капли не жалею! Может, это научит ее не совать нос в чужую жизнь!
Он молча встал, как автомат, накинул пальто, взял ключи от машины и пошел к выходу.
— Куда ты?! Павел, вернись! — истерически крикнула она ему в спину.
— Искать маму, — не оборачиваясь, бросил он. И в этот момент он понял, что в этот холодный, пахнущий ложью и предательством дом он вернется уже совсем другим человеком. Если вообще вернется.
Три дня и три ночи Павел провел в аду. Он объездил все больницы, все приемные покои, все ночлежки для бездомных. Он расклеивал по городу фотографии матери. Он написал заявление в полицию. Он не спал, не ел, только пил литрами горький кофе и мотался по городу, вглядываясь в лица прохожих и моля Бога только об одном — чтобы она была жива. Марина обрывала его телефон, переходя от истерик и угроз к слезным мольбам вернуться. Он не отвечал. Ее голос вызывал у него приступы тошноты.
Наконец, на исходе третьего дня, ему на почту пришло короткое письмо с незнакомого адреса: «Если вы Павел Соколов и ищете свою мать, Анну Петровну, приезжайте по адресу… Она у меня. Ольга».
Он прилетел по указанному адресу через двадцать минут, нарушая все правила дорожного движения. Дверь ему открыла строгая, незнакомая женщина лет шестидесяти. Она смерила его таким тяжелым, презрительным взглядом, что он съежился.
— Вы к Анне? — холодно спросила она. — Проходите. Она на кухне.
И там, за простым кухонным столом, он увидел ее. Свою маму. Она сидела спиной к двери, маленькая, похудевшая, и смотрела в окно. Он шагнул вперед, и она обернулась. И в ее глазах он увидел такую бездну боли и разочарования, что у него подкосились ноги.
Он не смог произнести ни слова. Просто рухнул перед ней на колени, схватил ее руки и прижался к ним лицом. Плечи его сотрясались от беззвучных, мужских рыданий. Он плакал от невыносимого стыда, от своей вины, от своей слепоты и от бесконечного облегчения, что она жива, что она здесь, перед ним.
Анна Петровна гладила его по волосам дрожащей рукой. Она уже все выплакала за эти три дня. В ее сердце была только тихая, глухая боль и безграничная материнская жалость к своему непутевому сыну.
— Встань, сынок. Не надо. Главное, что ты здесь.
Вечером, после долгого и мучительного разговора, в котором Павел, не оправдываясь, рассказал все, в квартире Ольги появился ее племянник Игорь. Молодой, энергичный адвокат с цепким взглядом. Он внимательно выслушал всех троих и разложил на столе уцелевшие документы.
— Ситуация отвратительная, но с юридической точки зрения — почти идеальная для нас, — деловито сказал он. — Ваша жена, Павел, в своей жадности совершила роковую ошибку. Дом был куплен на деньги, полученные вами в дар от матери. Вот договор дарения, заверенный нотариально. Это значит, что при разводе дом не является совместно нажитым имуществом и разделу не подлежит. Он полностью ваш. Кроме того, у меня есть информация о нескольких крупных кредитах, взятых вашей супругой без вашего ведома на развитие ее бизнеса. А также о том, что этот бизнес оформлен на подставное лицо. Мы можем не только оставить ее без гроша, но и предъявить ей обвинения в мошенничестве.
Когда Павел вернулся в свой роскошный, но ставший ему ненавистным дом, он был спокоен и холоден, как хирург перед сложной операцией. Марина ждала его, готовая к новой атаке.
— Наконец-то! Нагулялся? Нашел свою мамочку? — язвительно начала она.
— Собирай вещи, Марина, — ровным, безжизненным голосом сказал он.
Она разразилась смехом.
— Опять за свое? Решил меня напугать? Не выйдет! Ты без меня никто! И половина этого дома моя, так что убираться отсюда придется тебе и твоей старухе!
— Ты ошибаешься, — Павел спокойно положил на стол перед ней папку с документами. — Ничего твоего здесь нет. Ни одного квадратного сантиметра. Этот дом куплен на мамины деньги. Вот договор дарения. А вот — выписки с твоих тайных счетов и кредитные договоры на твое имя. Так что вещи собираешь ты. Даю тебе ровно час. Можешь взять только то, с чем пришла в мою жизнь. Все остальное — совместно нажитое имущество, которое будет арестовано и разделено судом. И боюсь, раздел будет не в твою пользу.
Лицо Марины стремительно менялось. С него сползала надменная спесь, уступая место сначала недоумению, потом неверию, а затем и откровенному, животному страху. Она поняла, что это не блеф. Это конец. Она проиграла по всем фронтам.
Она металась по дому, как раненый зверь, рыдая и проклиная его, сгребая в чемоданы свои бесчисленные наряды. Павел молча наблюдал за ней. Он не чувствовал ни жалости, ни злорадства. Только ледяную пустоту и брезгливость.
Когда она, наконец, спустилась вниз, волоча за собой два огромных чемодана, он молча открыл перед ней входную дверь.
— Павел, не делай этого! Прости меня! Я все поняла! — взмолилась она, цепляясь за его руку.
— Это мой дом, — отчеканил он, глядя ей в глаза и дословно повторяя ее же слова. — И я решаю, кого отсюда выгонять. Твои проблемы — не моя забота.
Он выставил ее чемоданы на крыльцо, прямо в грязную снежную кашу, и захлопнул дверь. Щелкнул замок. Все было кончено.
Через полгода этот дом, ставший символом лжи и предательства, был продан. На вырученные деньги Павел купил две просторные, светлые квартиры в новом доме рядом с большим парком — одну себе, другую маме. На одной лестничной клетке. Анна Петровна долго отказывалась, говорила, что ей хватит и комнаты, но сын был непреклонен. Он сам руководил ремонтом, вместе с ней выбирал мебель и шторы, стараясь воссоздать уют ее старой, сгоревшей жизни.
Их новая жизнь налаживалась медленно, со скрипом. Но однажды утром Павел, придя к матери на завтрак, почувствовал знакомый с детства, почти забытый запах. На столе стоял румяный яблочный пирог. Анна Петровна улыбалась. Впервые за много месяцев. И в этот момент Павел понял, что настоящее богатство — это не особняки и не счета в банке. Настоящее богатство — это когда есть дом, где тебя всегда ждут, и мама, которая, несмотря ни на что, испекла для тебя пирог.
