Бывает же такое — вроде бы всё есть. Не просто есть, а есть с избытком. Пентхаус на северо-западе Москвы, в одном из этих новомодных стеклянных зданий, что похожи на вертикальные ледяные глыбы. Окна в пол, от пола до потолка, этот ваш «евроремонт» с хромированными ручками и скрытой подсветкой, деньги на карте, которые кажутся не деньгами, а просто цифрами... Ан нет. Оказывается, можно всё это иметь и при этом чувствовать себя как в аквариуме. Красиво, просторно, всё в лучшем виде, а ты — рыбка, которую кормят и за которой убирают. И дверца на замке. Невидимом, но от этого не менее прочном.
Ну, познакомьтесь. Алиса. Мне двадцать восемь, и я, если уж начистоту, профессиональная любовница. Не смейтесь, это правда работа. Со своим графиком, обязанностями и даже, прости господи, дресс-кодом. Никаких потёртых джинсов и растянутых свитеров — только шёлк и кашемир и улыбка, приклеенная к лицу в нужный момент.
Мой «работодатель» — Виктор Петрович, солидный мужчина за пятьдесят, с проседью на висках и взглядом, оценивающим всё и вся с точки зрения рентабельности. Он и поселил меня здесь, на двадцать пятом этаже, будто купил дорогую вазу — поставил на видное место, чтобы иногда подходить и любоваться. И чтобы все гости видели, какую вазу он может себе позволить.
День сурка, честное слово. Каждое утро начиналось с одного и того же: звонок домработницы, идеально приготовленный завтрак, и тишина. Потом — спа, салоны красоты, шопинг в тех самых бутиках, где продавцы уже знали меня в лицо, и их улыбки были такими же глянцевыми, как витрины. Иногда — выходы в свет, на рауты и презентации, где я должна была изображать счастливую, слегка воздушную спутницу, висящую на могущественной руке Виктора Петровича. А между делом — тишина. Такая густая, звенящая, что хотелось включить телевизор на полную громкость, просто чтобы её заглушить. Порой мне казалось, что я потихоньку становлюсь частью интерьера — вот как тот кожаный диван итальянской работы, ценный, красивый, но абсолютно бессловесный.
Единственным живым человеком в моём выхолощенном круговороте был Саша. Александр. Водитель Виктора. Лет тридцати, спокойный такой, несуетливый, с глазами, в которых не было привычной мне хищной ухмылки или подобострастия. Он возил меня по всем моим «делам» и терпеливо ждал в машине, никогда не жалуясь и не торопя. Мы не общались. Молчаливая договорённость. До того самого дня, который перевернул всё.
Помню, это был пасмурный четверг. Виктор за неделю до этого с упоением рассказывал о Милане, о том, как мы остановимся в отеле с видом на собор, будем есть пасту и пить красное вино. Я, дура, повелась, даже чемодан собрала, предвкушая, как вырвусь из этой стеклянной коробки, пусть и ненадолго. И тут он влетает в пентхаус, лицо нахмурено, телефон прижат к уху.
— Всё! — рявкает он, бросив на меня беглый взгляд, но не удостоив даже кивка. — Переговоры к чёрту! Никакого Милана! Собирайся, через два часа выезжаем на дачу к партнёрам.
Я, конечно, надула губки — должность обязывает изображать лёгкое разочарование. А он, выслушав что-то по телефону, сорвался. Развернулся и — бац! — швыряет в меня пачку купюр. Прямо в грудь. Бумажки веером рассыпались по дивану и полу.
— Хватит киснуть! Купи себе чего-нибудь. И чтобы к вечеру было хорошее настроение!
И исчез, хлопнув дверью. А я сижу и смотрю на эти разноцветные бумажки, разбросанные по тёмному паркету... Меня, прямо-таки вырвало. Серьёзно, я едва добежала до ванной. Вот так вот. Не сложилось у него с настроением — откупился. Как уличной девке. Короче говоря, в тот день во мне что-то щёлкнуло. Окончательно и бесповоротно. Это была не обида, нет. Это было осознание. Я — вещь.
Вечером я сидела, прижавшись лбом к холодному стеклу панорамного окна и смотрела на бесконечную ленту огней МКАДа. Я чувствовала себя самым одиноким и ничтожным существом во всей этой гигантской, светящейся Москве. И внизу, на парковке, я увидела Сашу. Он копался в багажнике своей старенькой иномарки — кажется, «Форд Фокуса» какой-то немодной модели. Что-то чинил, склонившись над двигателем. Делал это так увлечённо, так по-хозяйски, с таким сосредоточенным видом... Это было так не похоже на всё, что меня окружало. Я не выдержала, накинула первый попавшийся под руку кардиган и поехала вниз.
— Ломается? — спросила я, подходя совсем близко.
Он вздрогнул, выпрямился и вытер руки о масляную тряпку.
— Да ерунда, Алиса Сергеевна. Трос ручника подтерся, заменить надо. Мелочь.
— Я просто Алиса, — поправила я его, и сама удивилась этому внезапному желанию стряхнуть с себя всё это липкое «Сергеевна». — Без отчества. Мы ведь не на приёме у Виктора Петровича.
Мы разговорились. Сначала о пустом — о том, как вечно всё ломается, о пробках, о том, что лето в этом году выдалось прохладным. Потом я, сама не знаю почему, спросила: «А ты о чём-нибудь мечтаешь?» Вопрос повис в воздухе, такой неуместный и личный. Он так удивлённо на меня посмотрел, помолчал, покусав губу, а потом выдал, глядя куда-то поверх моей головы.
— А я... Я в Крыму маленький кемпинг хочу открыть. У самого моря, знаете, где есть скалы и сосны. Чтобы домики деревянные, небогатые, но уютные. Мангал, по утрам кофе пахнет, детишки бегают... Наверное, звучит глупо и наивно.
Он смутился, опустил глаза. А я слушала его, и у меня внутри что-то ёкнуло. Господи, да это же просто мечта! Настоящая, пахнущая морем и можжевельником, а не духами и деньгами. Не то что моя позолоченная конура с видом на бетон. И он стал рассказывать. О том, как однажды ездил в Крым подростком, с родителями, и этот запах, этот звук волн, так и остался с ним. О свободе. О простой жизни.
Чёрт, это было так... по-человечески. После лет, проведённых в мире, где все разговоры сводились к «сделкам», «прибылям» и «покупкам», его тихий, немного сбивчивый рассказ показался мне глотком самого чистого воздуха. Не «купи себе чего-нибудь», а просто разговор. Два человека, говорящих о чём-то настоящем.
После этого мы стали видеться чаще. Сначала «случайно» — я стала подгадывать свои выезды в город под его смену, придумывая неотложные дела. Потом я, сгорая от стыда и странного волнения, попросила его помочь выбрать подарок племяннику — я ведь в обычных-то магазинах не бывала, только в бутиках, а там семилетнему мальчику купить нечего. Мы поехали в какой-то гигантский, шумный детский мир на окраине. Я чувствовала себя потерявшимся ребёнком. Мы бродили между стеллажами, ржали над уродливыми куклами с неестественно длинными ресницами, а потом пили какой-то странный, но такой вкусный кофе в пластиковых стаканчиках в кафетерии. Это было так... нормально. Так по-настоящему. Я ловила на себе взгляды других женщин — обычных, уставших, с детьми — и мне вдруг до слёз захотелось быть одной из них.
Между нами пробежала искра. Не та показная, обжигающая страсть, что была с Виктором, а что-то тёплое, неуверенное, но живое. Мы были как два арестанта в соседних камерах, которые нашли дырку в стене и шепчутся по ночам, делясь своими самыми сокровенными мыслями о свободе, которой у них нет.
... А потом грянул гром. Виктор, взбешённый срывом какой-то многомиллионной сделки, вломился в пентхаус, круша всё на своём пути, и заявил, что срочно улетает на неделю в Сочи. «Наводить порядок», как он сквозь зубы выразился. И этот хаос, эта его ярость, стали нашим с Сашей шансом. Нашим единственным окном.
— Саш, давай свалим! — выпалила я ему тем же вечером, когда он завозил меня домой после поездки в тот самый детский мир. Мы стояли у его машины, и дождь начинал накрапывать. — Давай возьмём деньги и уедем. В твой Крым. Навсегда.
Он уставился на меня в ужасе, будто я предложила прыгнуть с крыши.
— Какие деньги? Твои? Алис, тебе их хватит на полгода, может, на год, если экономить! А нам на кемпинг, на землю, на стройматериалы — это же совсем другие суммы!
— Не моих, — прошептала я, оглядываясь, хотя вокруг никого не было. — Его. Из сейфа. В его кабинете в особняке.
Саша побелел, как полотно. Он отшатнулся от меня.
— Ты спятила, Алиса? Это же в чистом виде грабеж! И кабинет этот у него в доме, на Рублёвке, под камерами, с сигнализацией, с охраной по периметру! Это безумие!
— А код у тебя ведь есть? — не унималась я, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой, холодный комок. — Ты же сам рассказывал, что тебе доверяют, когда нужно проверить сигнализацию, когда никого нет. Что у тебя есть все коды.
— Ну так это... Для техобслуживания! Для проверки! А не для того, чтобы сейфы вскрывать! Это совсем другое!
Тут я выложила свой главный козырь, информацию, которую выведала днями ранее, просматривая рабочий чат Виктора в телефоне, пока он принимал душ.
— Ирина Львовна, — сказала я тихо и чётко. — Улетела сегодня утром в Париж. На неделю. На какую-то выставку моды. Ты сам её отвозил в Шереметьево. Дом пустой. Охрана на въезде, но внутри, в самом особняке, никого. Ты же знаешь график их обходов, там всё по расписанию. Мы сможем. Один раз. Одна ночь.
Он молчал, сжимая и разжимая кулаки. По его лицу было видно, как внутри него борются страх, порядочность и та самая, давно подавляемая мечта. Он боролся сам с собой, и было больно на это смотреть.
— Мы не воры, — прошептал он наконец, и в его голосе была хрипотца. — Мы... Как бы заёмщики. Мы возьмём ровно столько, сколько нужно на кемпинг. На землю и на первые месяцы. Ни копейки больше. Черт с ним, с его деньгами. Мы возьмём только наше будущее.
План был безумным, но мы потратили несколько дней, чтобы всё продумать до мелочей. Ночью, когда особняк погрузился в сон, а охрана совершала свой плановый обход по внешнему периметру, Саша, используя свой служебный доступ и знание всех «слепых зон», проник внутрь. Он знал, где камера в коридоре «моргает» на пару секунд между циклами, и где в кабинете, отделанном тёмным дубом и кожей, стоял тот самый массивный сейф. Он ввёл код (который разок подсмотрел, когда Виктор, будучи изрядно навеселе, открывал его прямо при нём, хвалясь чем-то), взял несколько пачек наличных — ровно столько, о чём мы договорились, предварительно пересчитав все возможные расходы. Он даже не прикоснулся к остальной наличности и папкам с документами. Для него это было делом чести. Мы не воры. Мы — заёмщики нашего собственного будущего.
Мы были на седьмом небе, пьяные от собственной смелости и ощущения приближающейся свободы! Мы набили деньгами его старую, потрёпанную спортивную сумку, сели в его «Форд» и на рассвете, когда город только просыпался, рванули из Москвы в южном направлении. Мы смеялись, как сумасшедшие, строили планы, наперебой придумывали название для нашего кемпинга, держались за руки так крепко, что кости ныли. Мы были как дети, сбежавшие из строгого, но скучного лагеря, и нам казалось, что весь мир лежит у наших ног.
А самое забавное и страшное? Мы-то думали, что наш главный враг, единственное препятствие, — это Виктор. А он, между прочим, был в это время в самолёте над Чёрным морем и понятия не имел о наших авантюрах. Настоящей хозяйкой нашей позолоченной тюрьмы, её главным надзирателем, оказалась его жена, Ирина Львовна. Та самая, что всегда смотрела на меня на приёмах, как на пыль, холодная, отточенная, как ледяная статуя. Это она, заподозрив неладное (то ли шестое чувство, то ли заметив странности в поведении мужа), наняла частного детектива следить за мной — решила, что Виктор готовится сделать мне слишком дорогой подарок, что было для неё оскорбительнее самой измены. И этот детектив, невзрачный мужчина в такой же невзрачной машине, следовал за нами с самого начала, с той самой минуты, как мы выехали с парковки моего дома.
Мы, естественно, об этом не догадывались. Мы были слишком поглощены своим счастьем, своей эйфорией. Мы ехали на юг, петляли по глухим, проселочным дорогам, наивно полагая, что мы такие хитрые. Через сутки мы остановились в каком-то пропахшем табаком и дезодорантом отеле под Воронежем. У нас была бутылка дешёвого, но такого вкусного вина, мы сидели на продавленном диване, пересчитывали деньги и хохотали до слёз. Придумывали название для кемпинга. «У Алисы», — предлагал Саша, сжимая мою руку. «Нет, «У Саши», — упрямилась я, прижимаясь к его плечу. — Звучит солиднее». Мы уже видели его — наш маленький, уютный мирок у моря.
А потом... Потом в дверь нашего номера постучали. Громко. Твердо. Тот самый стук, который не спрашивает, а приказывает. Стук того, кто знает, что ему откроют.
— Открывайте. Полиция!
Мы остолбенели. Весь наш восторг, вся наша надежда испарились в один миг, оставив после себя лишь леденящий, животный ужас. Я посмотрела на Сашу, он — на меня. В его глазах я прочла то же оцепенение и ту же безысходность. А потом мы оба, как по команде, уставились на ту самую потрёпанную сумку, валявшуюся у кровати. На ту самую сумку, что ещё минуту назад была нашим пропуском в свободную, настоящую жизнь, а теперь вдруг стала просто вещественным доказательством. Уликой. Ярлыком, который навешивали на преступников.
И я подумала, глотая подступивший к горлу ком... Мы так яростно рвались со дна этой роскошной ямы наверх, к свету. А вышло, что мы лишь нырнули ещё глубже, в самую тёмную её пучину. И кто-то сверху, ухмыляясь, уже закинул сеть. И вот теперь её неотвратимо тянули наверх, чтобы посмотреть на улов.
............
Буду очень признателен, если вы поставите лайк и подпишитесь на канал. Это помогает каналу развиваться.